Царь Скорбь - Джо Хилл

на полпути», то есть в общежитии для лиц, освободившихся по УДО) – как будто преподавательница прикладной этики из Дартмута, рукоположенная священнослужительница епископальной церкви непременно посвятит первые же деньки на свободе поискам метамфетамина, пьянству, а до кучи подхватит острую гонорею.

– Прекрати, – урезонила Артура мать. – Как раз там мне самое место. Как раз туда мне и нужно.

– Да ну? – искоса взглянув на нее, усомнился Артур, толкавший вперед магазинную тележку. Разговаривали они в ближайшем «Уолмарте»[72], заехав туда за постельным бельем, зубной щеткой, шампунем и прочими необходимыми матери мелочами. – Неужели тебе не хочется вернуться в дартмутский колледж и зажить прежней жизнью? А если не хочешь больше преподавать, переехала бы в Подомаквасси. Сняли бы там квартирку на двоих, и…

Заговорив об этом, он не на шутку смутился: уж очень близко его предложение подошло к жалобам на чувство одиночества, страх, неприкаянность, не отпускавшие его со дня ее ареста. Угрожающе близко к признанию: «Хочу, чтоб ты была рядом, на глазах, хочу знать, что с тобой все в порядке».

– По-моему, – ответила мать, – я знаю, где есть для меня работа, и это вовсе не Дартмут.

Ну да, разумеется, выйдя на волю, с «Блэк Крикет» она не рассталась: там ведь по-прежнему отбывали срок те, кто ей не безразличен, причем некоторым освобождение не светило вообще. Поэтому мать уже подала заявление о переводе в местное управление капелланской службы, чтобы вернуться в «Блэк Крикет» не заключенной – духовной наставницей, заняться защитой прав заключенных, работать в сфере социальных проблем.

– Знаешь, – продолжала она, – сколько женщин, подвергшихся семейному насилию, сидит там за то, что пристрелили обидчика? Знаешь, скольких из них принудили к нежеланным абортам, к вынашиванию нежеланных детей? Знаешь, сколькие, с малых лет подвергаясь половому насилию, подсели на наркоту?

Конечно, Артур все это прекрасно знал, однако легче от этого не становилось. Впоследствии они многие дни, даже недели спорили при всяком удобном случае… хотя нет, не совсем так. Вернее сказать, Артур спорил, а мать его слушала. Уж очень ему не хотелось, чтоб мать оставалась где-либо поблизости от этих мест, от Дафны Найсуондер, от подруг Дафны Найсуондер и от продажных надзирателей, позволяющих кому попало снимать спящую мать «полароидом», пока еще кто-то угрожает ей заточкой… Впрочем, о Найсуондерах он ни разу не упомянул. Не знал даже, сумеет ли хоть когда-нибудь завести о них разговор.

– Я просто с ума схожу, – пожаловался он однажды, под конец особенно напряженного разговора. Голос его звучал терпеливо, рассудительно, как всегда, когда внутри все кипело от ярости. – Как мало для тебя значат мои желания! Подумала ты обо мне, когда угодила в тюрьму? Нет. Семнадцатилетний сын в школе-интернате? Неважно. И что последние пять месяцев учебы там я в глаза никому не мог посмотреть, тоже. И все, через что я прошел за эти четыре года, каждый месяц приезжая к тебе, в «Блэк Крикет». Нет, я вовсе не хочу, чтоб мои чувства помешали твоим новым замыслам насчет самосовершенствования. Просто не забывай: когда ты в последний раз по-крупному ввязалась в активную духовную деятельность, это стоило одному мужику жизни.

– Ох, Артур, – начала было мать, – ты…

Однако Артур сказал, что должен идти, и повесил трубку, одолеваемый множеством крайне неприятных чувств. Попрекать, тыкать мать носом в погибшего… мерзкий, бесчестный поступок с его стороны. Полицейский Эйнауди погиб в силу нелепейшей из нелепых случайностей, и обвинить мать в его гибели мог бы только круглый дурак… или американская правоохранительная система. Хотя в данном случае круглой дурой оказалась мать, ведь Артур знал: в тюрьму она отправилась с радостью, с радостью приняла наказание, чувствуя, что любые ее страдания послужат хорошей отправной точкой для чего-то нового. Охваченный унынием, он сел за небольшой кухонный стол. Да, сказал он ужасную вещь, но за последние месяцы наговорил и натворил множество вещей куда как ужаснее и мало-помалу начал свыкаться с мыслью, что роль «хорошего парня» во всей этой истории ему не светит.

Телефон зазвонил опять, и Артур схватил трубку, думая, что звонит Эрин, что мать успокоит его, все поймет, а он попросит простить его, и вместе они изменят все к лучшему… вот только звонила вовсе не Эрин. Звонила Тана.

– Какого хера?! – рявкнула она прямо Артуру в ухо. – Ты че с ними сделал, а?! А обо мне ты, мать твою, хоть разок вспомнил?!

Ее ярость потрясла, удивила Артура настолько, что он не сразу собрался с мыслями. Прежде всего он неторопливо перевел дух, переключил передачу с проблемы Эрин Оукс на проблему Таны Найсуондер и лишь тогда спокойно, рассудительно (хотя пульс, признаться, зашкаливал) заговорил:

– Потише. Что стряслось?

«Ронни и Джейн покончили с собой, – подумал он, – вот что у них там стряслось. А точнее, произошло убийство с самоубийством. Взяла Джейн ту “Итаку”, выпустила заряд в Ронни, затем проделала со стволом номер “глубокая глотка” сама… и довел их до этого ты, Артур».

– Слиняли они! Взяли «Ранчеро» и укатили! И как мне, етить твою, хотя бы в магазин теперь съездить? Я на восьмом месяце, дебил ты хренов! Без них я как без ног! Как на работу теперь добираться? В больницу я, мать твою, как попаду?

– Куда они подались, знаешь? – спросил Артур.

– На запад куда-то, – ответила Тана. – В Неваду, может? У Ронни там родня. А она все свои деньги с собой забрала и все мои тоже. Имелось у меня кое-что наликом, в матрасе прятала. И даже не думала, что она знает… а надо было сообразить: от нее ничего не спрячешь. И что она у меня последнее не постесняется забрать.

– Ну, больше-то ничего уже не заберет, – заметил Артур, отчего Тана слегка успокоилась. – А в больницу я тебя, если уж на то пошло, сам отвезу, когда придет время рожать. Что до работы… ты же не на «Ранчеро» развозила заказы? В «Заткнись и Жри» свои машины есть.

– Ага, есть, как же, – процедила Тана. – Есть-то есть, да не про нашу честь.

– Ладно, придумаю что-нибудь. Придумаю и помогу тебе со всем этим справиться. А еще на этой неделе тебе не придется ни у кого отсасывать и ни под кого ложиться по их указке. – («Включая меня», – подумал он, но вслух, разумеется, этого не сказал.) – Той жизни конец, Тана, и это, по-моему, здорово, что бы еще я в ней, в твоей жизни, ни испортил.

Тана молчала, дыша в трубку на том конце линии.

– Джейн говорила что-нибудь перед отъездом?

– Нет, – ответила Тана, – а вот Ронни просил передать тебе: ему