Царь Скорбь - Джо Хилл

конце коридора, окаймленного с обеих сторон кабинетами администрации. Прогулка по этому коридору живо напомнила вынужденные походы в кабинет директора школы, держать ответ за тот или иной проступок, и Артуру снова вспомнилось, насколько «Блэк Крикет» похожа на школу снаружи.

Отчего-то ему казалось, что в этот же зал должны привести и мать, что во время собеседования с ним они будут сидеть рядом, что им, возможно, даже позволят держаться за руки, но, разумеется, матери там не оказалось. Как выяснилось, собеседование с ней назначили на тот же день, но позже.

Комиссия по условно-досрочному освобождению – психолог, священник, отставной генеральный прокурор, отставной сотрудник полиции штата и бывшая конгрессменша от штата – восседала за длинным столом орехового дерева. Серебристые волосы бывшая конгрессменша (она-то и вела заседание) уложила пышными волнами на манер Фэрры Фосетт[67] или Мерфи Браун[68], а к заседанию нарядилась в алый деловой костюм с квадратными плечами. Выразив радость по поводу приезда Артура, она спросила, не хочется ли ему чаю или кофе. Артур ответил, что чашечка чая не помешала бы, и ему принесли небольшой картонный стаканчик еле теплой воды с плавающим в нем пакетиком «Тетли». К чаю он даже не притронулся. Конгрессменша осведомилась, не приготовил ли Артур каких-либо замечаний касательно рассматриваемого вопроса. Разумеется, замечания у Артура имелись. В ответ он зачитал двухстраничное заявление, красочно описывавшее работу матери с женщинами, подвергавшимися насилию в семье, как на свободе, так и в заключении; и духовное утешение, предлагаемое ею другим заключенным; и ее вклад в борьбу за мир и против апартеида; и наконец, ее роль – роль единственной из родителей, оставшейся в живых, той, кого он любит, на кого равняется, – в его личной жизни.

Конгрессменша поинтересовалась, как ему живется, пока мать отбывает срок, и Артур рассказал об учебе в Рэкхеме и о летних каникулах в Англии, у родственников отца. Тогда конгрессменша спросила, извинялась ли перед ним мать, раскаивалась ли хоть раз в том, что бросила его на произвол судьбы, пока отбывает срок. На это Артур терпеливо, сдержанно ответил: да, мать говорила, что до самой смерти не оставит попыток добиться прощения, загладить вину, причем не только перед ним, но и перед родными покойного полисмена Эйнауди.

Тут подал голос отставной сотрудник полиции штата:

– Интересно, каким образом можно загладить вину в гибели человека? – спросил он, взирая на Артура с нескрываемой неприязнью. Глаза его заметно слезились.

– Возможно ли это вообще? – парировал Артур. – Неужели кому-нибудь станет легче спустя еще год? Моя мать намерена всеми силами помогать людям, хоть здесь, хоть на свободе. Я приехал сюда не затем, чтобы просить вас вернуть ей ее жизнь. Я всего лишь прошу вернуть мне мою.

Конгрессменша захлопнула лежавшую перед ней папку и поблагодарила Артура за уделенное время.

– Решения мы пока что не приняли, – объявила она, как только Артур поднялся на ноги, – и не примем еще несколько дней. Не хотелось бы внушать вам напрасные надежды. Ваша мать признана виновной в нарушении границ государственного учреждения с целью уничтожения государственного имущества, что повлекло за собой гибель работника правоохранительных органов. Это, знаете ли, не штраф за превышение скорости. Однако второй заключенной с таким же личным делом, как у нее – хроникой неустанного служения, неизменного сочувствия ближним, – нам не встречалось за целый год. Добавлю: теперь, задним числом, кажется удивительным, что кто-либо хоть на минуту поверил, будто она – пацифистка, рукоположенная священнослужительница – действительно прятала в камере оружие.

Сердце Артура слегка екнуло.

– Мэм? – пролепетал он.

– Думаю, вам известно, что она была помещена в штрафной изолятор после того, как в ее наволочке обнаружили оружие? Ложку с заточенным в виде ножа черенком. Явно подсунутую одной из бессрочниц, затаившей на нее зло. Очевидно, ваша мать отвергла произведение, выбранное ею для книжного клуба.

Уголок губ конгрессменши едва заметно дрогнул, намекая на усмешку.

– Клуб любителей книг в подобном месте!.. Ох, любит же ваша мать благородно убивать время, не так ли, Артур? Нет, на это не отвечайте. Главное, сами не нарывайтесь на неприятности, мм?

К тому времени, как Артур добрался до «христомобиля», ветер разгулялся вовсю. По асфальту, шипя, струились змейки поземки. Эта последняя фраза, «главное, сами не нарывайтесь на неприятности», его здорово покоробила. Можно подумать, склонность к смертоубийствам – это у них семейное… однако тут Артур вспомнил о Джейн с Ронни и решил, что доля истины в реплике отставной конгрессменши, пожалуй, есть.

Вернувшись к себе, в «Лучший Западный», он обнаружил Вана сидящим босиком на краю кровати. Глаза друга белели во мраке, сияли, словно пара новеньких квортеров.

– Знаешь что, позвони-ка ты своему боссу, – посоветовал он. – Туда, в колледж.

– Боссу?..

– Ну, Мекфесселю. Из библиотеки. Я только что разговаривал с Колином. Похоже, пока нас не было, в библиотеку кто-то забрался. Спер оттуда немало дорогостоящих книг. Вот позор, мать его! Возмутительно! Ох, не сносить кому-то головы! – с ухмылкой заметил Ван. – Но не тебе, конечно: ты-то тут ни при чем.

Глава 33

«Местные».

К такому заключению пришли следователи из страховой.

Дождавшись февральских каникул, когда большинство студентов в отъезде, а штат охраны уполовинен, «местные» в промежутке от полуночи до четырех утра проникли на территорию колледжа через Рэкхемский лес, лесной массив площадью почти сорок акров с западной стороны кампуса. Из лесу они вышли к автостоянке на задах библиотеки. Обычно за стоянкой следило недреманное око камеры наблюдения, установленной на фонарном столбе, в двадцати футах от земли. Однако недели две тому назад пара девчонок, а именно Эллисон Шайнер и Донна Макбрайд, устроили состязание, дабы проверить, сможет ли хоть одна из них попасть в камеру снежком. Как выяснилось, попасть смогли обе, и починить камеру с тех пор не успели.

Казалось бы, камера, выведенная из строя за пару недель до взлома, выглядит несколько подозрительно, однако метание снежков по камерам наблюдения стало для студентов своего рода спортом еще с начала зимы. Тем более что в колледже с завидной регулярностью начали появляться анонимные листовки с протестами против жизни в обществе слежки и возмутительными предположениями, будто охрана при помощи камер нахально пялится на девушек. После этого швыряние снежками в камеры сделалось прекрасным, доступным каждому способом доказать приверженность феминизму. К началу февраля из двадцати камер наблюдения за территорией кампуса оставалось в исправности разве что семь или восемь, поэтому Эллисон с Донной никто всерьез не подозревал. Во время кражи они находились в Техасе и никакого отношения к взлому, разумеется, иметь не могли. Собственно