Королева Лета, умри - Любовь Минеева

– Нас командировали на месяц, – Олеся Валерьевна отвечала ей, но смотрела на ее мужа, – так что будем работать… до самого конца! – Последние слова она сказала с кокетливым придыханием, и Марью затрясло от возмущения. Схватить бы ее за завитые локоны, шалаву паскудную, да выволочь из кабинета прямо на площадь перед правлением! И отлупить на глазах у всего поселка так, чтоб подняться не смогла!

– Работы всем хватит, это точно, – поддержал председатель и покраснел как мальчишка.

Но взращенное чувство собственного достоинства и гордость, заложенная предками, не дали ей ничего сделать. Даже смахнуть мерзкую чашку со стола, чтоб та разбилась вдребезги.

– Ну, раз вы так заняты, не буду мешать.

– Дома поговорим, – с готовностью поддержал муж. – Я, правда, буду поздно…

Конец фразы обрубила захлопнувшаяся дверь.

Голова была пуста, точно выскобленная банка. Выйдя из здания правления, Марья пошла за угол, к воротам, отделявшим большую территорию, где стояли ангары с тракторами и другой техникой, расползлись мастерские и склады, блестели на солнце громадины комбайнов. Через турникет она прошла молча, не ответив на приветствие сторожа, сидящего в будке. Слов не осталось, как и мыслей.

Пока она шла по пыльной площадке, когда-то заасфальтированной, но быстро разбитой колесами тяжелой техники, голова постепенно тяжелела от дум. Девица из мужнего кабинета так и стояла перед глазами – тонкая, изящная, точно из того самого фарфора! Чета ли ей Марья? Марья, чья прабабка была из поморских старообрядцев, тех самых, упертых, сжигавших себя ради веры в собственных избах. Ей в наследство досталась черная крепкая кость, крестьянская рачительность и деревенская тяжеловесность – твердой рукой она могла управлять и школой, и комбайном, если придется. Косить траву и месить тесто, волосы – вечно просолены, убраны под платок, муж, поди, и забыл, какого они цвета. Между прочим, тоже чернющие, словно вороново крыло! При всей своей обабившейся внешности не лишена она и родовой стати, горделивого размаха густых бровей и пронзительного взгляда.

Но все равно – городской девице проигрывает. Молодость всегда красивее, желаннее, притягательнее. Куда Марье до девичьих тонких запястий с браслетами и изящными золочеными часиками? До нежной шейки с пульсирующей венкой? До нарядной блузки с приколотой брошью и завитых локонов, уложенных в замысловатую прическу? Свернуть бы ей эту вертлявую головешку, как сороке надоедливой!

Судьба не дала им деток. Несмотря на все свое крестьянское здоровье, выносить и родить Марья так и не смогла, сколько они ни пытались. Муж сдался первый, посмотрел на нее обреченно, как на прокаженную, и смирился. А она смириться так и не смогла, бывало, плакала ночами, но Сашу это только раздражало. Ни капли жалости или сочувствия, будто она в чем-то виновата! Вот был бы ребеночек – все пошло бы по-другому…

Сама не заметила, как дошла до дальнего склада. Кладовщица, Катерина, когда-то – Марьина одноклассница, а нынче – жена главного механизатора Зотова, встретила ее угрюмо. Тоже, поди, опечалена тревожной новостью. Но вскоре выяснилось, что подруга не в духе по другому поводу.

– Ну что, видала? Так и торчит там, у твоего? Контора открыться не успела – она уже тут как тут. И шастает, и шастает, вот же шлендра! А Людка, слыхала, че рассказывает? Пришла она в тот барак Вадьку своего искать. Зашла в одну из комнат, свет включила – на пяти койках – все кувыркаются! Нет, ты можешь себе такое представить?!

Катерина, суровая сорокалетняя баба, закаленная разговорами в ремонтных мастерских, в выражениях не стеснялась.

– Отлей-ка мне керосин в канистру. Запиши в счет зарплаты, – устало ответила Марья и зачем-то добавила: – Старую саманку разобрали, хлам надо сжечь.

– Не тот хлам ты сжигать собралась, Маня.

Резкими движениями, в которых так и сквозило недовольство, Катерина бухнула грязную десятилитровую канистру на пол и сунула в носик шланг, тянущийся из здоровенной бочки.

– Долго мы это терпеть будем?

– Когда они уберутся отсюда?

– Вот же приперлися на нашу голову!

Марья повернулась на гомон голосов – несколько женщин столпились у входа на склад, видимо, пошли за ней, заметив идущей из правления. Все – еще не старые, моложе нее, замужние, в самом соку, у всех – дети. И всем им этот барак с двенадцатью пришлыми девицами – как бельмо на глазу. Да что там бельмо! Как нож в сердце!

Они приехали в конце мая – нарядные, шумные, восторженные, на все глядящие широко распахнутыми глазами: ой, какой большой трактор! А можно посидеть в кабине комбайна? А эта штука как называется? Мужики-колхозники ходили вокруг них петухами, всё терпеливо рассказывали, пытались шутить и краснели от счастья, когда девчонки заливались смехом над их пошловатыми шутками.

Фабрика отрядила в колхоз молодых и незамужних – взрослые-то бабы, с семьями да детьми, разве согласились бы поехать? Нет, поехали бы, коли заставить, но гомону будет – мама не горюй. Проще отправить этих, ничем не обремененных практиканток да вчерашних студенток, самой старшей, Олесе Валерьевне, двадцать пять. Мастерица в модном платье с широким подолом, который так и норовил взлететь выше неба при первом же порыве ветра и открыть все то, что приличные женщины старательно прячут. Вертихвостки, ветрогонки, бесстыдницы. Но мужики пришли в поросячий восторг.

Сначала двухэтажный барак – общагу для сезонных рабочих, принадлежащую колхозу, в котором разместили этих девок, – осаждали молодые неженатые парни. Но быстро выяснилось, что городских девчонок, привыкших ходить по дискотекам и арслановским ресторанам, не впечатлить чекушкой самогонки с помидорами из мамкиного огорода. Они хотели вина и шоколадок, коньяка, хотя бы и трехзвездочного, фруктов и историй – забавных и пугающих, с жженым привкусом опыта и хитрым прищуром, а не рассказов о драках на школьных танцах.

Они вообще воспринимали эту командировку не серьезнее, чем развеселую поездку на курорт, только этот курорт был им оплачен в полном объеме. Делать сейчас в колхозе особенно нечего: погладив телят в коровнике и засыпав курам кормежки, они бежали к реке, скидывали свои воздушные платья и оставались в таких купальниках, от вида которых у деревенских глаза на лоб лезли. У мужиков – от восторга, у баб – от возмущения.

И тогда в барак стали хаживать другие мужики. Женатые, статусные, имеющие деньги на армянские коньяки и молдавские вина, знающие интересные истории и соленые анекдоты. Они ходили туда тайком, в сгущавшихся сумерках, наплетя женам, что задержатся в мастерской, в поле, в правлении. Заседание, собрание, нужно