Королева Лета, умри - Любовь Минеева

закончить ремонт, сроки поджимают, скоро уборка, а у нас из комбайнов – половина парка только в строю! Но долго ли таится шило в мешке? Скоро все всё поняли. И барак, из окон которого лилась вечерами иностранная музыка, а во дворе сохли разноцветные платьица, взлетающие под порывами ветра как крылья огромных экзотических бабочек, стал для всей деревни олицетворением зла. Порока. Обмана. Подлого предательства.

– Гадюшник, – сплюнула Катерина и полезла в карман спецовки за сигаретами.

– Они скоро уедут.

– А толку? Арслан – не за горами. Они и оттуда дотянутся!

Марье хотелось крикнуть: «Ну и пусть катятся, хоть ко всем чертям, раз они такие похотливые козлы!» Пусть катится к своей фарфоровой кукле с модным именем. Пусть вместе сгинут.

Она рывком подняла канистру и, молча протолкнувшись меж баб, пошла своей дорогой.

* * *

Вечер застал Марью в темноте и одиночестве.

Точнее, не совсем в одиночестве. Канистра с керосином стояла на столе, и Марья глядела на нее как на живое существо, способное помочь и утешить. Она про себя решила – если он сегодня не придет, то тогда Марья распахнет все окна, чтоб была хорошая тяга, обольет стены керосином и подпалит. И сама останется дома. Ее предки так и делали – жгли себя, не признавая поражения. Пусть он потом кусает локти, пусть поплачет о ней!

«Не тот хлам ты сжигать собралась, Маня!» – всплыл в памяти пропитанный горьким ядом голос подруги. Ее не станет – и что дальше? Она им любезность окажет, покорно уйдя с дороги. Мягкосердечного ее Сашу совесть, конечно, помучает – месяц, в лучшем случае два. Потом и могила с ее обугленными костями, и сама память о ней покроются ржавым бурьяном, никто не придет поплакать о ней, никто не помянет, даже Катерина только сплюнет, злясь на то, как глупо простилась Марья с жизнью.

Большие настенные часы громко тикали, отсчитывая минуту за минутой. Стрелки упрямо ползли вперед, приближаясь к полуночи, и, несмотря на полноту своей силы в эти июньские дни, солнце наконец сдалось тьме. Пришла глубокая ночь.

А муж так и не явился. Даже позвонить и предупредить, во сколько будет, не удосужился.

Марья, так и не зажигая света, поднялась и взяла канистру. Накинула на пестрое платье черный просторный салоп из холщовой ткани, который обычно надевала в сарай, чтобы не запачкать одежду, и вышла из дому.

К бараку она шла вдоль реки, по заросшей дороге, которая раньше, огибая деревню, вела в старый аул на другом берегу. Теперь там уже больше года никто не живет, кроме Ахмета-аги, охотника, который так и не захотел перебираться в новую деревню, предпочитая жить отшельником.

Вот и барак. Уже стихла музыка и погасли окна и на первом, и на втором этажах. Может, все это просто злые сплетни? И не ходят сюда чужие мужики, и не пускают их городские девчонки в свои комнаты и постели? Может, зря все эти коллективные переживания? Но тут из открытого окна второго этажа послышался тихий смех, а следом раздался мужской голос, ласково что-то говорящий, будто уговаривающий. Марья, не слыша слов, поняла, что там происходит. Ей даже показалось, что это был голос ее Саши.

– Мы знали, что ты придешь.

Марья обернулась на шепот и увидела Зотову, а с ней – еще нескольких женщин. Красавицу Сабиру с чернющими косами, сползающими на грудь точно толстые змеи, Лену-продавщицу, тех, кто сегодня приходил к складу. Возле ног Катерины стояла баклажка – такая же, как в руках Марьи, с керосином.

– Одной канистры может не хватить, – ответила Зотова на ее взгляд.

Марья кивнула.

– Главное – отрезать выход. Поливайте стены и крыльцо снаружи. Я тихонько зайду и полью коридор и стены на нижнем этаже. Барак деревянный, дождей не было уже три недели. Вспыхнет как спичка. На всякий случай пройдусь и по второму и вылезу из окна коридора. Тут невысоко.

– А ну как из окон попрыгают? Напугаем только.

– Мы под их окнами хлам какой-нибудь подожжем. Чтоб не прыгнули.

– Ладно. Внутрь никто не заходит. Как увидите огонь на первом этаже – поджигайте.

Марья бесшумно прошла через раскрытую калитку. В углу заметила вдруг старые матрасы, которые вытащили, заменив на новые для приезжих городских помощниц. Вытащили – а вывезти на свалку, как всегда, недосуг. Детвора, бывало, забиралась сюда попрыгать на них. Она махнула рукой и указала на матрасы. Женщины темной змейкой скользнули во двор.

Убедившись, что спутницы правильно поняли ее затею, она зашла внутрь дома. На первом этаже – узкая кишка темного коридора, по одну сторону – большая кухня на два окна. Марья их приоткрыла и прошлась по помещению, оставляя за собой блестящие лужицы расплесканного керосина. По другую – санузел с унитазом и несколькими душевыми кабинами. Здесь окон не было, глухая стена.

Она прошла до конца коридора, открыла здесь единственное окно, полила хорошенько пол под ним и поднялась на второй этаж по узкой лестнице в один пролет, не забывая расплескивать содержимое канистры. Медлить было нельзя, керосин вонял, как ей казалось, на весь поселок.

Второй этаж жил, в отличие от первого. Все три двери в комнаты были закрыты, но она слышала – возню, знойный шепот, скрип кроватных пружин… Или все эти звуки пело ее воображение, измученное страшными картинами предательства? Пора положить этому конец. Пусть это место исчезнет, а все жарко стонущие рты заткнутся навеки. Она полила коридор и обрызгала стены, сама удивляясь своей беззвучности и хладнокровию. Она – словно сама смерть. Страшная и неизбежная.

Подойдя к окну второго этажа, она открыла его и глянула вниз. Темнота поглотила землю, и она не видела ни что под ним, ни насколько высок этаж отсюда, сверху. Достала коробок спичек из кармана салопа и поняла, что начинает дрожать – но не от страха, а от предвкушения. Сейчас это место сладких свиданий она превратит в огненный ад.

Сначала она подожгла кухню. Потом – коридор у главного входа. Вновь поднялась наверх, уже чувствуя, как барак начинает заволакивать тяжелым дымом, воздух резал горло, точно был полон битого стекла. Подожгла весь коробок и швырнула в глубь коридора второго этажа, стоя у открытого окна. И тогда она услышала первый крик, полный животного страха.

Открылась дальняя дверь, вопящие тени пометались в проеме, с ужасом понимая, что путь из комнаты отрезан, и вновь скрылись в комнате. Первый этаж полыхал. Стоя у верхних ступеней, Марья сквозь пелену дыма видела, что огонь подбирается к лестнице. Пора