Королева Лета, умри - Любовь Минеева

которых возили на допрос, вообще не имели отношения ни к секте, ни к убийствам. Мотель и бероевский продуктовый магазин вновь заработали как ни в чем не бывало. Но поселок все еще потряхивало.

Леня почти не спал три ночи, ожидая, что к ним с матерью кто-нибудь да нагрянет. Бродил по темному дому, дежурил у окон, выходящих на улицу. Выскакивал на крыльцо при первом же подозрительном шорохе во дворе. Степа, бывший в курсе всех разговоров и сплетен, пытался его успокоить, говоря, что их фамилия ни в каких планах мести даже не всплывала. Но все равно было страшно.

Сказавшись больной, мать не ходила на работу да и вообще редко выходила из комнаты. Ленька видел, как она осунулась и похудела, и тревога его постепенно срывалась в панику. Она по-прежнему отказывалась что-либо ему объяснять.

С пожаром было покончено за десять минут, и вскоре все зеваки увидели, что сгорело только деревянное крыльцо, сам дом почти не пострадал, если не считать черной копоти на стене и лопнувших стекол. Потолкавшись в проулке еще с пару минут, Леня вернулся в дом и в темном коридоре столкнулся с матерью.

– Что там происходит? – спросила она, испуганно кутаясь в старую шаль, хотя жара не спадала даже ночью и в доме стояла духота.

– Ерунда. Какой-то идиот поджег дом Красовской. Уже потушили, ничего и сгореть не успело.

Мать горько ойкнула и зажала рот рукой. Из глаз потекли слезы.

– Мам, тебе ее жалко? Или ты боишься?

Леня так устал от тягостного молчания матери, что даже ее слезы его не трогали.

– Сама не знаю, – ответила Лидия Николаевна и прошла в кухню. Не включая свет, налила стакан воды, шумно выпила, подошла к окну. Леня наблюдал за ней, все еще стоя в проходе. Спустя полминуты она поставила чайник, и синие лепестки горелки слегка разогнали мрак, царящий в кухне.

– Попьешь со мной чаю?

Вместо ответа он сел у стола. Подождал, не начнет ли мать сама объясняться, но она молчала. Тогда он спросил:

– Ты была там? В школьной подсобке? В ночь убийства?

– Нет.

– Тогда почему тебя увозили допрашивать?

– Это к убийству не имело отношения!

– К чему тогда? Пожар был задолго до того, как ты сюда переехала…

– Ты понял, чем занимались Дочери?

– Дочери?

– Дочери Лады?

– Ты про секту?

– Пусть так. Про секту.

Леня недоуменно развел руками.

– Мстили из ревности?

– Нет! Они защищали.

– Кого, Марину Игнатьевну? – Леня не удержался от горькой усмешки. – Сама с любовницей мужика своего разобраться не могла?

– А ты думаешь, это так просто? Отвадить любовницу? Да даже Япрынцева эта так, мелочь. Проблемы бывают и посерьезнее. Что, если муж пьет в темную голову? Бьет жену и маленького сына? Пятилетнего мальчишку, совсем еще кроху? – Голос матери задрожал, и насмешку, кривившую Ленькины губы, как ветром сдуло.

– Что мне было делать, скажи?.. Возвращаться к родителям в Мустафино, где после развала совхоза оставалось семь жилых домов?

– Ты хочешь сказать… Отец…

– Ты был совсем маленький, не помнишь ничего толком. Да и слава богу. Сколько раз он выгонял меня на мороз, то с вилами по всему двору гонял, то тебя швырял как щенка какого!.. Да пусть бы он подох под забором, только плюну и мимо пройду!

– Значит, он нас не бросал, – бесцветным голосом сказал Леня больше самому себе.

– Не бросал. Я заставила его уйти. Дочери Лады и Рогатая Матушка припугнули, он решил, что умом тронулся, когда они пришли однажды ночью. Тут же сгреб какое-то барахло в охапку и деру. В Арслане, наверное, бродяжничает. Я не знаю. Он не появлялся с тех пор. Мы до сих пор официально не разведены.

Свист чайника заставил Леньку вздрогнуть. Будто очнувшись, он блуждающим взглядом окинул кухню, встал из-за стола и пошел к себе. Мать попыталась ухватить его за руку:

– Леня! Он бы убил нас, понимаешь? Он весь мозг себе уже пропил!

Но Ленька выдернул руку и бросился вон из кухни.

* * *

Проклятый сон все никак не шел.

Он слышал, как мать, повозившись на кухне с десять минут, постояла у его двери и, не услышав ни звука, ушла к себе. Мысли плясали в голове как мошкара у фонаря. Он даже подумывал включить настольную лампу у старенького компа и написать что-то вроде письма самому себе – читал в каком-то психологическом паблике, что это помогает «прибраться» в собственной башке.

Истекало черное предрассветное время, квадрат окна, задернутый серой шторой, начинал светлеть, когда в стекло осторожно постучали. Степка, поди, опоздал к пожару и жаждал потрепаться, собирая новости. Поняв, что лучше уж он отвлечется на болтовню с приятелем, чем останется наедине с горькими думами, Леня встал и отдернул занавеску.

Под окном стояла Вика. Растрепанная черная коса, переброшенная через плечо, легкий зеленый сарафанчик, которого Леня никогда на ней не видел, ладони, сжимающие полуобнаженные плечи – то ли от волнения, то ли в попытке скрыться от предутренней прохлады. Она подняла на него большие черные глаза и качнула головой, мол, иди сюда, – ну чистая русалка, способная зачаровать одним только взглядом.

Пока шел к двери, чувствовал, как сердце вдруг застучало веселее. Он был рад увидеть Вику, что уж тут скрывать.

Когда он открыл дверь, она уже подошла к крыльцу.

– Можем поговорить? Говорят, дом Красовской подожгли?

– Заходи.

– Ты один?

– Нет. Не важно, не парься, мать не проснется.

Чуть помешкав, она таки поднялась на крыльцо, повозилась с застежкой танкеток и, осторожно ступая босыми ногами, прошла мимо него в прихожую. В темном коридоре неуверенно остановилась, и Ленька молча взял ее за руку, ведя за собой.

В комнате – молочные предрассветные сумерки. Смущенно покосившись на расправленную кровать, Вика прошлась по кругу и остановилась у окна.

– Дома как на вулкане. Уже сил нет там сидеть. Так что с пожаром?

– Да какие-то придурки – знают, что в доме никого, вот и решили типа устроить страшную мстю. Не бойся, вас никто не обидит – смелости не хватит против твоего отца воевать.

Она порывисто вздохнула и как будто немного успокоилась.

– Твоя мать рассказала что-нибудь? Мои только и орут друг на друга, обвинениями перекидываются, как в детском саду: «А ты, а ты!» Уже слушать не могу! Поняла, что отец, оказывается, однажды собирался разводиться с мамой. Судя по тому, что я это очень смутно помню, лет пятнадцать назад. Она призвала этих Дочерей Лады, и они его припугнули. Отцу было плевать на их угрозы, и тогда однажды ночью запылал мотель. Тогда