Ковчег Иуды - Андреас Грубер

Когда солнце согрело лицо Кёрнера, внутреннее напряжение начало отпускать. Он достал из кармана пальто дневник министранта (прим.пер: католический алтарный служка).

Вообще-то он взял его, чтобы дать почитать Соне Бергер, но безумная история об патере Дорне настолько его заворожила, что сперва он захотел сам просмотреть записи. В конце концов, книга рассказывала об истории Грайна — места, где он вырос, — и, возможно, пожелтевшие страницы наконец приоткроют тайну старого священника, о котором ходило столько историй, тех самых, что подростки вполголоса пересказывали друг другу возле кладбища.

Похоже, за убийством патера Дорна скрывалось куда больше, чем он сперва думал… если, конечно, дневник не был подделкой.

Конец записей он уже знал, но всё ещё не понимал, почему жители деревни забили патера до смерти, повесили его нагим под церковным куполом, а затем подожгли храм. Чтобы не продираться через начало путаного текста, Кёрнер раскрыл книгу примерно на середине и начал читать.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 19

10 апреля:

До начала года католики Хайденхофа каждое воскресенье принимали на себя тяжёлый часовой путь к церкви — сквозь ветер и непогоду, — чтобы за богослужением принять святые таинства. Я восхищался этими людьми. Какой бы горькой ни была нужда, верующие Хайденхофа и Грайна никогда не отказались бы ни от храма посреди селения, ни от того, чтобы приходить в него. Церковь всегда была набита до отказа. Тем больнее, что настоятелем у общины оказался такой человек, как патер Дорн, к тому же вышедший из благочестивой приходской семьи.

Никогда не следовало нам во время реставрационных работ вскрывать свод, спускаться в склеп, находить книгу Хутцингера и читать её. Никогда не следовало нам строить машину. Всё осталось бы как прежде, и патер Дорн до сих пор был бы честным священником: служил бы Святую мессу по воскресным и праздничным дням, отмечал богородичные праздники, проводил моления, уроки катехизиса, освящал соль и воду.

Но с тех пор как тварь появилась на свет и растёт под опекой патера Дорна, ему уже мало прятать это отродье в исповедальне. С начала года богобоязненные люди перестали приходить — и в это воскресенье тоже. Вместо них являются мужчины и женщины, чтобы принять чёрную гостию. Недовольство среди жителей растёт. Всё быстрее расходятся слухи: в церкви поселилось нечто злое.

14 апреля:

Наступает весна. С начала недели я граблями рыхлю землю в приходском дворе; так было и в этот четверг. Уже утром к патеру пришёл краснодеревщик Каспар Мюлленшпир. Я сделал передышку, вытер мозолистые ладони о штаны и увидел в окно, как они спорят в ризнице.

Столяр был вне себя: руки его метались в воздухе, сквозь закрытое окно глухо доносился крик. Наверняка его послали деревенские жители. Он был близким доверенным человеком патера, и потому само собой разумелось: именно ему предстояло попытаться воззвать к его совести. Много ли уже поняли жители? Догадываются ли они, что скрывается в склепе и в исповедальне?

Пока Мюлленшпир бушевал, патер Дорн сохранял спокойствие и выслушивал всё до конца. Лицо его всё больше вытягивалось; он почти печально разглядывал столяра. Наконец положил ему руку на плечо и вывел из ризницы.

Я предчувствовал, что будет дальше. Быстро перебежал к соседнему окну и увидел, как они идут через церковь. Патер подвёл Мюлленшпира к исповедальне. Я прижался лицом к стеклу так близко, что оно запотело. На миг взгляд патера Дорна скользнул по мне. Он заметил меня — и наверняка заставит молчать.

Сердце у меня бешено колотилось, когда он резким движением распахнул дверцу и втолкнул Каспара Мюлленшпира в исповедальню. Чудовищные видения заметались у меня в голове. Я поспешно отвернулся и снова принялся рыхлить землю, будто ничего не произошло.

За ужином патер не сказал мне ни слова, но я чувствовал: он следит за каждым моим движением.

28 апреля:

Как обычно, вечером я работал в квартире патера Дорна: стряхивал пыль с книг, протирал полки, мыл посуду. Перед окном стояла конная телега Адальберта Шмаля. Я даже не слышал, как пришёл этот крестьянин. Лишь когда с нижнего этажа приходского дома донеслись громкие голоса, я понял: он навещает патера.

Но обычным визитом это не было. Мужчины ссорились. Я осторожно приоткрыл окно и прислушался. До меня донёсся взвинченный голос Шмаля. Это был огромный, тяжеловесный человек с руками величиной с тележные колёса. И рёв у него был под стать: стоило ему повысить голос, как дрожали стёкла. А на этот раз он был вне себя.

Мне не пришлось особенно напрягаться, чтобы расслышать: речь, как всегда, шла об одних и тех же обвинениях. Что происходит с жителями? Что случается с женщинами и детьми после мессы? Почему они меняются?

Внезапно крики оборвались. Тяжёлое тело рухнуло на пол и увлекло за собой какой-то предмет. Патер Дорн! Что с ним случилось? Я затаил дыхание. Звон осколков стих. Наступила тишина.

В следующий миг хлопнула дверь приходского дома. Её с силой распахнули, и наружу вышел патер Дорн. Святая Матерь Божья! Он тащил крестьянина из дома, подхватив его под мышки.

Я, спотыкаясь, отступил от окна. Патер не должен был меня увидеть. Он и меня оглушит ударом — или сделает со мной что-нибудь похуже. Я спрашивал себя, почему он давно этого не сделал. Надеется на мою преданность?

Пока я ломал голову над своей ролью в этой жестокой игре, я спрятался за занавеской и наблюдал за патером. Шаг за шагом он волок за собой громадное тело Адальберта Шмаля и исчез с ним в церкви.

Нет. Только не опять исповедальня.

Я начал молиться, переминаясь с ноги на ногу. Зачем он это делает? Быть может, мне удалось бы спасти Адальберта. Смог бы я вовремя привести помощь, если бы тотчас побежал, ворвался в церковь и преградил патеру путь? Одумался бы он?

Я никогда этого не узнаю. Руки и ноги налились свинцом. У меня не было сил даже выйти из квартиры патера — не говоря уже о том, чтобы пройти через двор и войти в церковь. Не помню, сколько я простоял у окна неподвижно; наверняка с полчаса.

И вдруг распахнулась церковная дверь. Этот звук вырвал меня из оцепенения. Дыхание у меня перехватило, я как заворожённый уставился в окно.

Адальберт Шмаль, пошатываясь, брёл через площадь к своей телеге. Медленно,