Ковчег Иуды - Андреас Грубер

неуклюже взобрался на козлы и несколько раз потянулся за вожжами. Они снова и снова выскальзывали у него из рук. Лошади беспокойно скребли копытами землю. Чуяли ли они серные испарения, которые крестьянин принёс с собой из исповедальни?

Я мог бы его спасти, но теперь было поздно. Он стал другим — как двумя неделями раньше Каспар Мюлленшпир. Когда всё это кончится? И когда настигнет меня?

 

13 мая:

Я ежедневно по нескольку часов молюсь за патера Дорна, чтобы он наконец образумился, — а что делает он?

Уже дни и ночи напролёт он режет и выдалбливает дерево за полотнищем, которым завешена исповедальня. Стук его работы по дереву слышен без передышки.

Сегодня, в пятницу, после недели труда, он закончил. Едва я пообедал, он заставил меня идти в церковь. С покрасневшими глазами и окровавленными, огрубевшими пальцами он представил мне своё творение. Я должен был смотреть — хотел я того или нет.

Он вытер кровь с рук, сдёрнул полотно с сооружения, и передо мной открылся ужасающий результат. Деревянный верх исповедальни он переделал в небольшой реликварий с круглой аркой.

— Художественная резьба моя, — сказал он с гордостью. — Рассмотри как следует.

Он рывком подтянул меня ближе. Но там были не святые, не ангелы, не мученики и не процессии с теми, кто несёт распятия, фонари и молельные скамейки. Там было мерзостное отродье — с рогами, шипами, зубами и когтями. Фигуры вышли грубыми, детали сливались одна с другой.

Это изображение страшным образом напомнило мне о пережитом два месяца назад в исповедальне, а заодно окончательно явило мне больной дух патера.

 

6 июня:

Сегодня мне стало ясно: патер Дорн щадит меня потому, что я нужен ему. Я должен удерживать любопытных деревенских жителей подальше от церкви. Пока министрант ещё нормален, от церкви не может исходить опасность — вот во что они должны верить.

Но обманывать людей становится всё труднее. Всё больше народу начинают подозревать неладное; слишком многое случилось за последние месяцы. Патер Дорн слишком многим рискнул. Это уже нельзя скрыть. Давно следовало ему положить конец ужасу в селении, но он всё дальше ведёт свою игру с людьми.

При этом он обманул не только их: он предал Иисуса, Бога и Церковь. Он заключил нечестивый союз с силами, внушающими страх. Тем временем жители уже догадываются, что угроза исходит от исповедальни. В народе её уже называют Иудиным ковчегом — и как же они правы!

Патер Дорн, предатель, воздвиг ковчег, где даёт приют злу. Я знаю это лучше всех, ведь видел собственными глазами. Но после того, что случилось со мной в исповедальне, я больше не смею приближаться к ней. Опасность, исходящая оттуда, стала слишком велика.

Единственное место в церкви, где я ещё чувствую себя спокойно, — часовня. Она тесная, прямоугольная в плане, а на её двускатной крыше стоит крошечная башенка-сигнатурка с острым колпаком. Внутри всё устроено так же изящно.

Под распятием на хоровой арке стоят две старые церковные скамьи, перед ними — выкрашенная в белое фигура Христа. Из его ран словно вырастают пять маленьких ангелов, принимающих его кровь в чаши.

Но не только присутствие Иисуса часто приводит меня сюда. Рядом с его статуей находится старый алтарь Марии. Матерь Божья с Младенцем Иисусом и двумя ангелами в позах смирения и молитвы, вырезанные художником Хайнцем Мюком из Везеля, и были подлинной причиной, по которой три года назад я избрал служение министранта.

Так я мог постоянно пребывать рядом с Матерью Божьей и незаметно нежиться в её благости, не рискуя прослыть чудаком. Теперь часовня стала моим убежищем; сюда я могу удаляться по свободным понедельникам, чтобы молиться.

Сегодня я часами ломал голову, откуда привести помощь. Единственное место, пришедшее мне на ум, — приход Санкт-Гиден в деканате Кемпен. В следующий свободный день я мог бы сопроводить туда бургомистра Эбуса фон Вальбека.

Но что мне рассказать тамошнему патеру? Всё? Поверит ли он мне? И не будет ли это предательством моего патера? Я боюсь этого, ведь и я не безвинен. Но ещё сильнее я боюсь самого патера Дорна. Как он отреагирует, если узнает о моей измене?

И всё же я ещё питаю надежду, что его состояние может улучшиться. Быть может, мои молитвы приведут его к разуму.

 

12 июня:

Стало ещё страшнее, но обо всём по порядку. На этот раз на воскресное богослужение явились уже двенадцать верующих, чтобы принять чёрную гостию.

После мессы я отнёс Евангелие, служебники и подсвечники в ризницу. Расставил всё так, как учил меня патер Дорн. В окно я видел, как люди спускаются с церковного холма. Вольфганга Бюхелера, печника, среди них не было.

Я подумал, что в этот тёплый солнечный вечер он, должно быть, ещё сидит на скамье перед маленьким кладбищем. После смерти жены его часто можно было там найти. Обычно он часами сидел сгорбившись и не хотел, чтобы его тревожили.

Прежде патер часто звал его к себе и ел вместе с ним тарелку горячего супа. Но с тех пор как люди в селении почувствовали, что с патером что-то неладно, Бюхелер тоже отгородился от него.

Когда я вернулся из ризницы, чтобы убрать чашу, плат, циборий и кадило в ковчег, я увидел, что дверца исповедальни открыта. Перед ней лежал человек — на спине, лицом к куполу. Рука мужчины была гротескно вывернута назад, будто он пытался дотянуться между лопатками.

Больше я ничего не мог разглядеть: глаза его были в тени. Я решил, что он мёртв. Но когда я бросился к нему, дверца исповедальни с грохотом захлопнулась. Сердце у меня бешено забилось.

Я стоял перед этим человеком. Это был печник Вольфганг Бюхелер. Вдруг его губы шевельнулись.

— Макс! Помоги мне, мальчик, — прошептал он.

Его пальцы потянулись ко мне.

Тело моё одеревенело; я мог только стоять и смотреть на него. Наконец я схватил его за руку. Изо всех сил попытался удержать, но окровавленные пальцы выскользнули из моей ладони. В конце концов мне удалось поднять его.

Он стоял передо мной, шатаясь; рубаха выбилась у него из штанов. Я почувствовал резкую серную вонь. От Бюхелера она не исходила — в этом я был уверен.

Осторожно я покосился на исповедальню. Дверца была закрыта, и ни за что на свете я не открыл бы её снова. То, что случилось со мной теперь уже три месяца назад, слишком глубоко засело в костях.

Господин Бюхелер