Ковчег Иуды - Андреас Грубер

В какой-то момент он открыл глаза. Голос Сабриски стих. Его голова всё ещё лежала у неё на коленях. Она уснула?

Он медленно поднялся, стараясь не заставить реечное дно кровати скрипнуть. Будить её не хотелось. Но, оказавшись посреди комнаты и обернувшись, он понял: старался зря.

Сабриски сидела на кровати прямо, по-турецки, сложив руки на коленях.

У Кёрнера перехватило дыхание. Позади него, на умывальнике, в ряд стояли десятки свечей. Пахло воском. Фитили потрескивали, языки пламени тянулись строго вверх, к потолку.

— Яна? — прошептал он.

Собственный голос прозвучал странно, чуждо.

Она сидела молча. Он обошёл её, но стены с каждым его шагом всё дальше раздвигались, словно комната двигалась вместе с ним. Вдруг окно оказалось странно высоким, с крестообразной рамой посередине, как в старом доме двадцатых годов.

Он повернул голову и увидел в зеркале затылок Сабриски. Ничего необычного.

Кёрнер затаил дыхание. Где-то далеко послышалось плесканье — сначала тихое, потом всё громче. В свете свечей он подошёл к стене и приложил ухо к обоям. Вода текла не за стенами комнаты, а внутри стены.

Когда он открыл дверь, его босые ноги оказались в воде. Ледяной поток омывал пальцы и края брючин. Посреди коридора вода капала с потолка, сочилась из стен, собиралась на полу и низвергалась вниз по лестнице.

Он пошёл следом за водой.

Скользкие деревянные ступени вели на нижний этаж, затопленный на метр. Но, как это часто бывает во снах, всё вокруг выглядело иначе, чем наяву. От зала с барной стойкой, комнаты для завтраков и общинного зала не осталось и следа. Первый этаж превратился в один огромный зал с высоким окном до самого потолка.

Он спустился на последнюю ступень, чтобы двинуться через воду. Она была ледяной, но, странное дело, он не мёрз — совсем не так, как в винном погребе под баром «Газлайт», где он наткнулся на тело Базедова, где сердце у него сжалось, а грудь словно окаменела. Здесь холод касался его мягко, безвредно, почти приятно.

И тут его пронзила ужасная мысль: «Глок» всё ещё лежит в подвале бара, под лестницей. Он отложил его, чтобы вынести Базедова наверх. Нужно немедленно выбраться отсюда и забрать оружие.

Снизу поднималось тёмно-зелёное свечение; вода вспыхивала от него мерцающими разводами, будто на дне колыхались водоросли. Кёрнер уходил от источника света, но двигался сквозь всё более гнилую жижу. Волны плескались на уровне пояса брюк. Течение взбаламучивало болотистую воду.

Какое-то растение с вялыми листьями скользнуло по его ступням. Кёрнер отшатнулся и упал в воду.

В один миг всё потемнело. Переливающаяся зеленью вода уступила место бездонной тьме. Только за окном с деревянным крестом, доходившим до потолка, светился зелёный подводный мир, сквозь который Кёрнер мог видеть на километры.

Дом словно стоял на морском дне. Огромные водоросли тянулись от земли вверх, мимо окна. Пузырьки воздуха поднимались всё выше и выше, пока не исчезали из поля зрения. Весь посёлок ушёл под воду; лишь в этом здании, похоже, удержался воздушный пузырь.

Кёрнер подбрёл ближе к стеклу. Далеко, в зелёных разводах, проступили покосившиеся двускатные крыши. В подводном мареве появлялись и снова исчезали окна, дымовые трубы, кровельные свесы.

Вдруг волны ударили в стекло, и вид исказился.

Илистое дно взметнулось.

Из черноты к окну поплыл громадный силуэт.

Существо со светлыми глазами.

У него были рога, зубы и огромная пасть…

Кёрнер вскрикнул.

Он сидел в кровати, мокрый от пота. Дыхание хрипело. Из комнаты Бергер донёсся глухой удар. Он разбудил её своим криком?

Кёрнер уставился на зеркало над умывальником. Свеча догорела почти до огарка. Рядом Сабриски что-то пробормотала во сне. Он свернулся под одеялом рядом с ней и снова уснул.

Ретроспекти́ва III

Грайн-ам-Гебирге, 1937 год

Паульсен, Диттрих и Григ уже четыре часа были отрезаны завалом в главном штреке ствола «Божье благословение». Слабые места рамной крепи у обвала они укрепили балками, распёрли досками и принялись отгребать землю, но вскоре бросили: сверху беспрерывно сыпалась новая порода.

Григ вытер пот со лба.

— Бесполезно. Лучше побережём силы. И кислород.

Паульсен отпил воды и швырнул пустую бутылку на груду обломков.

— Уже, должно быть, полдень.

Они уселись на шерстяные одеяла. При свете бензиновой лампы достали из ящиков хлеб, шпик и копчёности. Григ раздал ломти хлеба, Паульсен открыл новую бутылку воды, отпил и передал Диттриху.

Шахтёры говорили всё меньше, пока наконец не умолкли совсем.

Жуя ломоть шпика, Паульсен вынул из нагрудного кармана рабочей куртки фотографию, которую всегда носил с собой. Грязными пальцами развернул её и поднёс к лампе, стоявшей рядом на полу.

Слабого мерцания хватало, чтобы различить Марию и детей. Карлу было семь; он весело скалился в камеру рядом с матерью, а маленькая Грета плакала у Марии на руках. Похожая фотография, только без слёз, висела у них дома в гостиной — над комодом с радиоприёмником.

Сейчас семья наверняка ждала его возвращения. Управляющий, конечно, уже сообщил Марии об аварии в шахте. Как она это приняла?

Она была на четвёртом месяце, но они ещё никому не говорили. Мысль о третьем ребёнке тяжёлым комом лежала у него в желудке. Как он прокормит растущую семью? Этот вопрос мучил его уже несколько недель, и всё это время Паульсен упрямо гнал его прочь.

Теперь отмахиваться было уже невозможно. Положение стало хуже некуда. Мало того что Марии оставалось проработать в грайнской мясной лавке всего несколько месяцев, а его заработка бригадира и так едва хватало, — теперь ещё прибавится потеря жалованья из-за аварии. К тому же надо помогать сестре: на обувной фабрике ей платили жалкие гроши.

Хорошо ещё, что она встречалась с Диттрихом, чьи родители держали ферму в Хайденрайхе. Почти каждые выходные, когда Диттрих забирал сестру Паульсена, он приносил корзину с сыром, колбасой и яйцами.

Вообще-то им грех было жаловаться: многим семьям в посёлке жилось куда хуже. Но если они с Диттрихом в ближайшее время не выберутся наверх, его родным придётся совсем туго.

Всё это казалось ему до боли знакомым.

Паульсен вдруг подумал об отце. Тот всегда запрещал ему, когда подрастёт, самому спускаться в шахту: гора слишком опасна. Мальчишка должен ходить в школу и получить приличную профессию, чтобы однажды стать кем-то получше грязного, матерящегося шахтёра. Газетным наборщиком, например. Или печатником. Кем угодно, только не углекопом.

Каждый день мальчик слышал, какие опасности подстерегают рабочих в глубине и