Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

центр; а в тот же день кандидата другой партии вполне правдоподобно обвинили в домогательствах к пятнадцатилетней девочке. Конгрессмен Яффер победил с перевесом в четырнадцать пунктов.

Тефлоновый Вон во многое не верит, но всем сердцем верит в обман — и в силу семьи. Ни одна ложь никогда ему ничего не стоила, и множество истин, сказанных против него, не принесли его врагам никакой пользы. Его мать, тридцать лет бывшая сенатором США, жива и в девяносто остаётся в здравом уме; у неё есть досье с доказательствами, которых хватит, чтобы отправить в тюрьму по меньшей мере сотню ключевых чиновников, если она того захочет. Его отец, ныне покойный, четыре года был госсекретарём и шесть лет — советником президента по национальной безопасности; большую же часть времени работал успешным инвестиционным банкиром. Его брат — самый влиятельный лоббист на К-стрит; его сестра — руководитель Агентства по охране окружающей среды; один кузен — губернатор; другой — мэр одного из крупнейших городов страны; третий — владелец крупной империи социальных сетей. В основном они не любят — а в некоторых случаях презирают — друг друга, но всегда действуют сообща, чтобы стереть в порошок любого идиота, который станет угрозой для любого из них. В этом, собственно, и смысл семьи.

Утром сенатор проедет полчаса до поместья Аринвальда. Хотя Вон Яффер считает себя человеком весьма харизматичным, он быстро признаёт: у Талмена Аринвальда этой загадочной силы куда больше, чем у всех, кого он когда-либо знал. Сенатор часто пытается проанализировать, в чём причина столь мощной притягательности великого человека, но разбор сложных вопросов — не его сильная сторона. В конце концов он приходит к выводу, что харизма есть у тех мужчин и женщин, которые выделяют больше половых феромонов, чем другие: нас к ним тянет так же, как собак тянет к собакам в течке. Аринвальд не выглядит человеком с ярко выраженным половым темпераментом в привычном смысле, но его заводит что-то — всех что-то заводит, — может быть, власть или смерть. Что бы это ни было, он притягивает других, кто обладает властью, связывает их с собой и вдохновляет — а это и важно. Тефлоновый Вон Яффер хочет быть во внутреннем круге Аринвальда, потому что Аринвальд — победитель среди победителей, а побеждать и значит существовать.

Из спальни Хуан Чон зовёт его голосом школьницы:

— Мне нужен мой большой папочка.

Хотя она говорит на безупречном английском, в голосе у неё есть музыкальность, от которой ему вспоминаются гонконгские ночи — когда Гонконг ещё был волшебным.

— Мой большой папочка большой и готов?

— Так готов, что ты испугаешься, когда увидишь, милая.

Оторвавшись от своего манящего отражения и шагнув в спальню, он с удивлением обнаруживает: его маленькая медовая ловушка даже не разделась. Ещё сильнее он удивляется, увидев другую женщину азиатского происхождения — такую же привлекательную, как Стейси. Хотя и это лакомое блюдо полностью одето, на миг сенатора захлёстывает восторг при мысли, что Стейси устроила тройничок, чтобы ещё сильнее выкачать из него государственные тайны. Но затем незнакомка говорит:

— Империалистическая свинья, — и распыляет ему в лицо что-то прохладное, что мгновенно проваливает его в глубокий сон.

Ему снится, как люди на празднике несут длинных, ярких матерчатых драконов с головами из папье-маше, извивающихся по улицам, освещённым бумажными фонариками; как прекрасные голые женщины танцуют на Великой Китайской стене; как лодки-сампаны, управляемые прекрасными голыми женщинами, скользят по лунным водам гавани Виктория в Гонконге, где ещё больше прекрасных голых женщин резвятся, как русалки. Каждая сцена возбуждает — и в то же время немного пугает. Вон Яффер не понимает, почему красивые женщины должны пугать…

… пока не просыпается, чувствуя на языке сладковатый привкус испаряющегося хлороформа, и не обнаруживает, что лежит раскинутый звездой, а запястья и лодыжки закреплены к стойкам кровати.

14

Дом сложен из наслаивающихся пластов камня, дерева и стекла; он пронзает деревья и выдвигается над рекой, а окна второго этажа в фиолетовых сумерках светятся золотом.

Портер Огастин пробирается через лес, плотно обступающий дом, — вечнозелёные дубы, адиантум, голубые атласские кедры, — пересекает кварцитовый внутренний дворик и подходит к задней двери. Комнаты первого этажа погружены во тьму. На кухню он проникает, используя полицейский пистолет для взлома замков LockAid, который кладёт на пол и предпочитает ему 9-мм Beretta Centurion, предоставленный Тузом.

К тому времени, когда он бесшумно проходит через тёмные комнаты и достигает передней лестницы, откуда сверху льётся свет, он слышит голоса на втором этаже. Он ожидает услышать лишь сенатора и его любовницу. Но минуту спустя, стоя в коридоре наверху, слева от открытой двери в главную спальню, он слышит, помимо голоса сенатора, ещё два женских голоса.

— Это мой последний шанс, Большой папочка. Я не позволю, чтобы меня вызвали домой, выстрелили в голову и выбросили на свалку.

— Видишь это, Яффер? — говорит другая женщина. — Это свинцово-кислотный аккумулятор. Каждая твоя ложь Стейси — и я бью тебя током по яйцам.

— У меня сто сорок вопросов, — говорит Стейси. — Настоящие ответы я знаю на двадцать девять. Не скажу, на какие двадцать девять. Каждый раз, когда я ловлю тебя на лжи, Хезер делает эту штуку с аккумулятором.

— Зови меня Маи Маи, — говорит Хезер.

— Зови меня Хуан, — говорит Стейси. — Слушай, Большой папочка, если я поймаю тебя больше чем на пяти случаях лжи, дело будет уже не в аккумуляторе. После шестой лжи я просто отрежу их вот этим.

Вон Яффер говорит:

— Это совершенно ни к чему. Я скажу вам то, что вы хотите знать. Я скажу больше, чем вы хотите знать. Я скажу всё. Честное слово.

Очевидно, сенаторской клятве Маи Маи не верит.

— Она отрежет их и смоет в унитаз.

— Кроме мешка, в котором они болтаются, — говорит Хуан. — Я сделаю из него маленький кошелёчек для мелочи.

— Она сделает из него маленький кошелёк, чтобы помнить о тебе, — говорит Маи Маи.

— У меня уже есть коллекция из трёх других маленьких, щедро украшенных кошельков из кожи ублюдков, — говорит Хуан. — Думаешь, я шучу, Большой папочка?

— Нет, нет, — уверяет её сенатор. — Я уверен, что это правда. Вы художница, очень творческая.

— Почему ты зовёшь этого придурка Большим папочкой? — говорит Маи Маи. — Он вовсе не большой.

— Он идиот, —