Умри тихо, мой ангел - Андреас Гётц

казалось, что все эти шумы доносились из бесконечного далека, и в то же время они были угрожающе близко. Темнота полностью поглотила все помещение, больше не существовали ни верх, ни низ, не было ни права, ни лева. Как долго она находилась уже здесь? Ей казалось, целую вечность. А возможно, всего лишь несколько часов.

Она до сих пор не исключала возможности, что все это было всего лишь причудливым кошмарным сном. Что ее руки и ноги не были связаны, что она не сидела в каком-то сыром подвале и что она не была дополнительно прикована к радиатору цепью, обмотанной вокруг ее живота. Что она не была кратковременно парализована электрошокером. Что эта Марайке не была одержимой оторвой, которая захватила ее врасплох. Однако резкая боль в запястьях и голеностопных суставах свидетельствовала об обратном. Все это действительно случилось. И это было явью, а не сном.

Она страшно мерзла. Пахнущий плесенью спальный мешок, который Марайке набросила ей на плечи, уже давно сполз на пол. «Я не хочу, чтобы ты замерзла», — сказала она, ухмыляясь. Какая заботливая. На все вопросы, что все это значит, она сначала не отвечала, а потом пояснила: «Не бойся, если ты будешь вести себя спокойно, с тобой ничего плохого не случится. Через день-два ты снова будешь дома».

Конечно, все это было связано с Сашей. Марайке отнюдь не собиралась отказываться от него. Но что она задумала? «Я и Саша уйдем». Она сказала это с таким торжеством в глазах, словно это было уже свершившимся фактом. Но что это должно было означать? Как она себе это представляла? Собиралась ли она похитить и Сашу?

Я должна быть предельно осторожной, внезапно подумала она. До сих пор Марайке не сказала ни одного слова правды. А ожидать от нее можно было всего. Даже самого страшного. Поэтому если она говорит, что хочет оставить меня в живых, то это еще не означает, что так оно и будет. Единственное, что говорит в пользу этого, это тот факт, что она не убила меня сразу.

Она удивилась самой себе, насколько хладнокровной и расчетливой оставалась при этой мысли. В глубине души она была твердо уверена в том, что не дойдет до крайности. Возможно, только потому, что она не могла себе это даже представить.

Вот! Снова этот едва слышный стон.

— Эй?..

Нет ответа.

Еще совсем темно. И довольно прохладно. Окурок, который я только что выбросила, — оранжевое сияние на черном фоне. Я шагаю по дорожке из света, которую передо мной расстилает мой фонарик. Собственно говоря, я знаю этот путь наизусть, я найду его и с завязанными глазами. Строение передо мной немного темнее, чем беззвездное небо. Сейчас в подвале должно быть так темно, хоть глаз выколи. У нее должно возникнуть чувство, что она сидит в собственной могиле. А ведь так оно и есть.

Я хотела бы, чтобы у меня было больше времени. Больше времени, чтобы все правильно спланировать. Все обдумать. Было ли ошибкой не являться на допрос к легавым? Нет, я не могла поступить иначе. А если бы они меня арестовали? Риск был слишком велик. Но почему я просто не позвонила и не отменила встречу? Было ли это ошибкой? Не навлекла ли я именно этим на себя подозрение?

Ошибкой было связываться с Сашей. О’кей, после того как Натали рассказала мне, что он нас видел и что у нее случайно вырвалось мое имя, я должна была узнать, представлял ли он для меня угрозу. Но оказалось, что нет. Ни в один из моментов. Он не нашел бы меня и через тысячу лет. Почему тем не менее я решила с ним снова увидеться? Он с самого начала понравился мне. И то, что впервые я увидела его у дома, в котором находился кабинет Йоахима, это имело для меня тоже определенное значение. Но по-настоящему я его захотела только тогда, когда Натали рассказала мне, что он был своего рода ее заступником. Я бы тоже хотела иметь такого заступника. Я могла бы догадаться, что у меня снова ничего не получится. После разочарования с Йоахимом. Да, это была определенно ошибка. Самая большая моя ошибка. Моя единственная ошибка, за которую вина целиком и полностью лежит на мне.

А одна ошибка влечет за собой другие. Прежде всего когда находишься в цейтноте и все должно делаться быстро.

Пожалуй, выкурю-ка я еще одну сигаретку. На это время у меня есть. Пусть черножопая сучка подождет еще несколько минут, это меня не убьет. Да и ее тоже. Ха-ха.

Я бы охотно рассказала Саше обо всем. О себе, о Боге-отце и о Старой Неряхе, а также о том, как все случилось. И о Тристане. И об этом я бы ему охотно рассказала. Прежде всего здесь, на этом месте, где, собственно, все говорит о Тристане. Возможно, я так и сделаю, если у нас останется достаточно времени на это. О Йоахиме я ему ничего не скажу, это останется моей тайной, а вот о девушках расскажу. Я их так ненавидела и все еще продолжаю ненавидеть, по меньшей мере, я ни в чем не раскаиваюсь, но с другой стороны… я осознала это только сейчас… они были в моей жалкой жизни единственными, кто действительно любил меня. И страстно желал. Дерьмо, почему у меня сейчас мурашки бегут по коже?

Я действительно хотела бы быть Тристаном, тем Тристаном, которого они видели во мне, и хотела бы быть в состоянии дать им то, чего они так страстно желали. Хотя… Я же именно это и сделала. Ведь они хотели умереть. Не с самого начала, но потом, после того, как я пробудила в них это желание. Я думаю, что сделала их счастливыми.

Ха-ха!

Не попадаюсь ли я сейчас на удочку своего собственного искусства обольщения?

Излишние мысли. Гораздо важнее: хватит ли моего цианистого калия? Надо было изготовить еще немного. То небольшое количество, которое у меня осталось, уже довольно продолжительное время было на воздухе. Думаю, все получится.

Я взбалтываю колу для черножопой потаскушки.

Ведь когда-нибудь ей захочется пить. Но что мне делать, если это не сработает? Просто убить ее? Также, как Йоахима, — нет, только не это!

Спокойно! Я должна сохранять спокойствие! Все пройдет хорошо.

Я отбрасываю сигарету в сторону.

Вперед, в бой…

Она не спит. Когда луч света падает