Умри тихо, мой ангел - Андреас Гётц

Итак, радиатор. Может быть, он был прикреплен не так прочно к полу, как казалось. Она откинулась назад и ударила по нему ногами. Один раз. Дважды. Трижды. Ничего. Радиатор даже не шелохнулся. Ее удары даже не производили достаточно шума, чтобы его услышали снаружи.

И тут она заметила, что на нижней стороне кожуха имелось несколько граней. Возможно, они окажутся достаточно острыми, чтобы перетереть о них ее пластиковые путы. Но ей нужно действовать быстро. Каждая секунда промедления могла оказаться лишней, когда дело шло о жизни и смерти.

Только будь осторожен, Саша, подумала она, и не бери колу из рук этой мрази!

42

— Где это мы?

И хотя развалины выглядели иначе, Саша невольно вспомнил о доме в старом классическом триллере Хичкока «Психо». Они выглядели по-своему так же мрачно и жутко.

Марайке оставила свой мотороллер сразу за въездными воротами и привела Сашу сюда.

— Здесь мой отец хотел построить для нас виллу. Но потом что-то случилось, и он неожиданно расхотел. Пойдем!

Он ожидал, что они войдут внутрь развалин, однако Марайке направилась к древнему строительному вагончику, который стоял на некотором расстоянии от недостроенной виллы.

— А что же случилось? — спросил он, следуя на полшага позади нее.

— Расскажу прямо сейчас. Там, внутри, — она показала на вагончик, — это мое маленькое царство. Когда я хочу, чтобы меня никто не беспокоил, удаляюсь сюда. До сих пор я это еще никому не показывала.

У строительного вагончика был такой вид, словно ему было уже лет сто. Под воздействием солнца, ветра и дождя краска облупилась, а дерево сгнило. Было лишь вопросом времени, когда эта хибара рухнет. Надеюсь, этот вагончик выдержит, по меньшей мере, ближайшие один или два часа, подумал Саша. К входной двери вела маленькая лесенка из ржавого металла. На двери висел тяжелый замок. Марайке одним махом преодолела ступеньки, открыла замок и распахнула дверь. Потом она отступила в сторону, пропуская его вперед.

Он в нерешительности остановился.

— В чем дело? Ты боишься?

Она рассмеялась таким смехом, от которого неприятное чувство, охватившее его, скорее усилилось. Тем не менее он поднялся по ступенькам и вошел внутрь вагончика. Марайке вошла следом и сразу же закрыла за собой дверь. Она снова навесила замок на дверь и защелкнула его.

— Почему ты закрываешься на замок?

— Чтобы нам никто не помешал.

— Да кто может нам помешать в этой глуши?

— Никогда не угадаешь. Садись!

Здесь имелось только одно маленькое оконце, через которое внутрь падало немного света. Пол был выложен туристическими резиновыми ковриками и подушками. У стен стояло множество картонных коробок и до отказа набитых сумок: повсюду лежали книги и журналы, кроме того, валялись коробки от пиццы, пустые бутылки, разные шмотки и всякая мелочь. Саша опустился на одну из подушек. Марайке начала зажигать обычные свечи и свечи-таблетки в алюминиевом корпусе, которые были расставлены по всему помещению.

— А разве это не опасно, — спросил он, — среди всего этого легко воспламеняющегося барахла?

— Почему ты такой боязливый? Я только хочу, чтобы нам было уютно.

Уютно? Только что она была не в настроении, а теперь ей вдруг захотелось уюта?

Когда, наконец, была зажжена последняя свеча, Марайке опустилась рядом с ним на подушку и посмотрела на него как на кого-то, кто принадлежал только ей одной.

— Я хотела бы рассказать тебе о себе, Саша, — сказала она, выдержав паузу. — Ты должен знать все. Абсолютно все.

Я смотрю на него. Саша. Всматриваюсь в это лицо. В эти полные ожидания глаза. И мне хочется говорить. Наконец-то говорить.

Но… я молчу.

То, что у меня в душе, — это невозможно выразить словами. Словами, которые он поймет. Которые расскажут о том, что было.

Так что же было?

Бог-отец, который хотел сына.

Тристана.

Что он получил — так это меня.

Итак, я должна была стать Тристаном.

Но я не была им.

Я была и изо дня в день остаюсь разочарованием.

Мое тело — не тело Тристана.

Они меня ненавидят за это.

Но ведь ненависть — это тоже вид любви. Не так ли?

А потом они перестают меня ненавидеть. Что случилось?

Родился Тристан. Желанный Тристан.

И я снова становлюсь просто Марайке. Марайке, которую никто не хотел.

Бог-отец любит своего Тристана. Он качает его на коленях. Он гладит его по головке. Он ласково похлопывает его по попке. Это ему особенно нравится. И он хочет делать с ним и другие вещи. Бог-отец любит маленьких мальчиков слишком сильно. Я это знаю. И он знает, что я это знаю.

А потом Тристан умирает, и они говорят, что это я его убила.

Столкнула с балкона. Здесь. И это именно то, что случилось, Саша, так вот почему красивая, новая вилла превратилась в развалины, а с ней и вся жизнь, о которой грезили.

Убила ли я Тристана?

Я это уже и не помню. Я только знаю, что он стоял на балконе и что я протянула к нему руку, но я уже и не помню, для чего: чтобы удержать его или чтобы столкнуть.

Да это и не так важно. Так как я сделала открытие, Саша, которое все изменило. Боль, ненависть, скорбь моих стариков — они дают мне власть над ними. Я разрушила их жизнь, и без разницы, бьют ли они меня или презирают, ничто это уже не изменит. Они абсолютно беззащитны. Также, как они создали мир, в котором я вынуждена была жить, так и я заново создала их мир. Наш мир. Ледяной ад для всех, кто в нем живет.

А сейчас я смотрю в твои наивные глаза, Саша, и уже не знаю, плакать мне или смеяться. Слова, которые я ищу, чтобы рассказать тебе о себе, именно так, чтобы ты все понял, — они не существуют, их просто нет в природе.

Только то, что я сделала, может рассказать мою историю. И то, что я еще планирую сделать. А ты, Саша, теперь и ты являешься частью этой истории.

43

— Марайке?

Казалось, что ее молчание продолжалось уже целую вечность и стояло между ними почти как что-то материальное. Она сидела, словно окаменев, уставившись в одну точку. Так, словно она полностью отключилась. Саша уже начал беспокоиться.

— Да что с тобой?

Неожиданно