Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Степки – сказала, что Казахстан исчез в наказание за людские грехи. Неслучайно накануне бабуля потеряла нательный крестик: она его искала во всех комнатах, и в огороде, и в компосте, и в сарае, но крестик пропал бесследно, как и многомиллионная страна.

Степка верил во все версии по чуть-чуть, даже в Шуркин космос, но у него была возможность проверить только одну из них – с сеновалом. Что, если Ирка права? Что, если баба Лиза тоже права? Что, если Степка, струсив и сбежав тогда с сеновала, совершил грех, а сейчас у него есть шанс этот грех искупить и все исправить? Он ведь тогда не просто сбежал, он сначала дождался, пока Ирка снимет трусики и покажет ему то запретное, что нельзя показывать, – и только потом сбежал. Не показал, но посмотрел, а лучше бы он никогда не смотрел и не грешил, и лучше бы Казахстан никогда не исчезал.

Чем быстрее приближался вечер, тем тоскливее становилось у Степки на душе.

– Степа-а-а! – позвала тетя Катя.

Она стояла на веранде, приложив руку козырьком ко лбу. Солнце светило ей в глаза. Степку и тетю разделял огород с помидорами, огурцами, кабачками, горохом. Над грядками порхали капустницы.

– Чего? – отозвался Степка.

– Съезди к Сироткиным, у баб Маши спину прихватило.

Баба Маша была не его бабушкой, а чужой, и жила она не на улице 60-летия Октября.

– Чё, поедешь? – спросил Шурка.

– Ну да.

– Сиськи ей будешь мять?

Шурка захихикал, а Степка молча пошел к велосипеду. К таким подколам он уже привык и не обижался. Два или три года назад – тоже летом, когда родители отправили его в деревню, – тетя пришла с работы уставшей. Болели шея и голова. Степка крутился рядом, и тетя попросила его сделать массаж, подсказала, куда и как нажимать. Вот тут, повыше, повыше, вот, да, отлично, а теперь посильнее, ой не так сильно, вот-вот, да. После Степкиного массажа тете полегчало, и она стала платить ему три рубля за ежевечерние сеансы. Потом Степка сделал массаж дяде, бабушке и дедушке – своим, а не чужим, – и каждый из них остался доволен. У дяди перестало болеть вывихнутое еще в юности плечо, у бабушки нормализовалось давление, а дед стал крепче спать по ночам. Наступил черед соседей, а вскоре вся деревня прослышала о целебном массаже Степки.

Со двора Сироткиных раздавался сухой треск. Дед Коля – не его родной, а чужой – колол дрова. Когда Степка вошел в калитку, лохматая овчарка выскочила из будки и зашлась лаем.

– Да заткнись ты, тварюга! – заорал на собаку дед Коля. – Сейчас порублю, скотина поганая, на мелкие кусочки порублю, падла ты такая!

– Здравствуйте! Я к бабе Маше! – Степка старался перекричать собачий лай.

Овчарка рвалась с цепи, хрипела, но продолжала лаять.

– Бабка в доме. – Дед Коля указал топором на дверь. – Да заткнись ты, паскуда, сука тупорылая, дрянь!

Степка прошел в дом, через сени, через кухню, прямо в комнату, где работал телевизор. Раздвинул деревянные шторки-висюльки на дверном проеме. Баба Маша лежала на низкой софе и не шевелилась.

– Баб Маш! – позвал Степка. – Баб Маш, это я!

Телевизор работал громко, потому что баба Маша плохо слышала. Степка подошел к бабушке, чтобы разбудить ее, но понял, что она не спит. Глаза у нее были открыты, на губах застыла легкая улыбка, на щеке – полоска слюны. Баба Маша лежала мертвая.

По телевизору показывали черную гангренозную равнину, в которую превратился Казахстан. На том месте, где был город Атырау, ученые обнаружили странные образования, торчащие из земли. Голос за кадром объяснял, что образования и по внешнему виду, и по внутренней структуре похожи на рога, только огромного размера. За последние часы они достигли двухметровой высоты и продолжали расти. Грязно-мраморные, слегка изогнутые назад, словно склонившиеся под дуновением ветра, с кольцевыми наростами – Степка смотрел на рога, но думал не о них, а о мертвой бабушке на софе. Полностью ли она умерла, или где-то в ее большом и рыхлом теле еще прячется душа, которая слышит новости и, быть может, зовет Степку на помощь. Быть может, она умерла, когда смотрела новости, и теперь ей обидно, что она не досмотрела сюжет про гигантские рога.

В комнате неприятно пахло, и Степка догадался, что запах исходит от бабы Маши. Стараясь реже вдыхать комнатный воздух и отвернувшись от лица бабушки, Степка помассировал ей плечи, мягкие, как свежеиспеченные булочки, помассировал надплечья, помассировал шею, хотя ему было и неудобно дотягиваться до шейных мышц. Во рту у бабушки что-то булькнуло, словно поплавок ушел под воду. Баба Маша часто-часто заморгала почерневшими, точно обуглившимися, глазами, а потом уставилась на Степку так, как будто никогда его не видела.

– Кешириниз… – прохрипела бабушка.

– Что?.. – спросил Степка.

Он отошел подальше от софы. Встал в дверном проеме, частично спрятавшись за деревянными висюльками, словно они могли его спрятать или защитить.

– Кешириниз, – повторила бабушка, – кешириниз, кешириниз…

Баба Маша говорила на непонятном языке, но не это напугало Степку. Он заметил, что бабушка произносит странные и страшные свои слова, а губы ее не двигаются, будто говорит не она сама, а кто-то внутри нее и за нее. Кто-то выплевывал из нее слова, как пережеванное мясо.

Степка выбежал из дома. Собака залаяла, и деда Коля заорал:

– Да чтоб ты сдохла, паскуда!

Степка вывел велосипед за ограду и помчался домой. Лай смолк, но до Степки еще доносилась дедова ругань. Казалось, он ругает не брехливую собаку, а Степку, только тот не понимал, как это он так в очередной раз умудрился провиниться.

О смерти и оживлении бабы Маши он никому не рассказал, хотя тетя, гордившаяся целительским даром племянника, легко ему поверила бы. Степка боялся, что тетя захочет навестить воскресшую, заглянуть в ее черные глаза, услышать тарабарскую речь. Степка боялся за тетю.

Ближе к вечеру тетя отправила их с Иркой поливать огород и палисадник. Ирка взяла на себя цветы, Степка – овощи. Поливали босиком, чтобы не намочить обувь, и, когда солнце на четвертинку скрылось за горизонт, Степка почувствовал идущую от земли прохладу.

– После ужина придет Нинчик, – сказала Ирка, наполняя лейку водой из ржавой ванны. – Мы пойдем на сеновал, и ты тоже пойдешь, а если не пойдешь, то знаешь, что случится?

– Приду, приду.

– Ты мамой поклялся.

– Да ничего я не клялся!

– Клялся!

* * *

На сеновал вела высокая приставная лестница. Степка решил, что поднимется, попросит у девочек прощения, поклянется, если надо, что больше так не будет, и уйдет. И не придется снимать шорты с трусами, и не придется никому ничего показывать, задыхаясь от стыда и пыльного сеновального воздуха.

Вечером, поднимаясь по лестнице, Степка представил, как падает и под благовидным предлогом – вывих, перелом, а может, и мгновенная смерть –