Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

В ней Аня умрет, умирает, умерла.

Но не кончается.

Аня родится, рождается, родилась.

И слизь набивает рот, и мифический гигант, подняв ее за ногу, скажет:

– Девочка.

Миллионы раз. Опять и опять. Сознание Ани дробится, крошевом раскидано по кускам ее жизни.

Но Аня будет считать, считает, считала обычный корень из двух, и он удержит ее в настоящем. Когда-нибудь она умрет по-настоящему.

Это кончится.

Когда-нибудь время доест ее.

Если бы Аня могла прервать счет, она бы молилась, чтобы это «когда-нибудь» наступило скорее.

Из корпуса вышел зам. Помог Галине Дмитриевне съехать по пандусу, подвез ее к скамейке, на которой, скрючившись, сидела Аня. Она раскачивалась и беззвучно шевелила келоидными рубцами, заменившими ей губы. За ее спиной психиатр бубнил:

– При патогенетическом стрессе мозг стремится стабилизировать картину, цепляясь за самую сильную привычку. У вашей дочери это счет.

Глаза Галины Дмитриевны увлажнились, она спросила:

– Аня навсегда… такая?

Зам главврача вздохнул:

– Такое случается, вы поймите! Люди науки иногда настолько теряются в своих идеях, что их связь с реальностью… рвется. В мозгах не остается места ни для чего кроме. Цена таланта. Между талантом и безумием, сами знаете, грань тоненькая.

– Вы можете хотя бы объяснить, что с ней происходит? Где она?

Зам махнул рукой:

– Это вариация очень глубокого эскапизма. Случается, говорю вам, поймите. Конкретики по динамике или шансам на ремиссию тут никто не даст. Слушайте, я спешу!

И, оставив Галину Дмитриевну рядом с дочерью, ушел в сторону проходной. Мать протянула руку к обожженному Аниному лицу, прошептала:

– Девочка моя…

Аня резко отодвинулась, бросила на мать злой, слишком осознанный взгляд.

– Ты еще здесь? Ты слышишь меня?

Аня, конечно же, слышала, но отвлекаться было нельзя. Собьешься на секунду, и чевь снова размажет сознание по временной плоскости, растянет от рождения до смерти. И повторит. Снова. Опять.

Поэтому Аня продолжала считать примитивное иррациональное число – корень из двух. Знаки после запятой перевалили, наверное, уже за миллион.

Следовало продолжать любой ценой, так что Аня позволила себе единственную мысль, которая всплыла у нее в голове, помимо чисел: «Видишь, мама? Я очень хорошо считаю!»

Хворь № 11. Дмитрий Лопухов. Математика и мертвецы

После экскурсий Алина всегда спрашивала про лучшую историю и просила приводить друзей. Заносила ответы в блокнот, строила графики, считала. И сейчас статистика вопила: кризис!

Объяснялось это легко – легенды приелись. Перезвон в башне, вагон в отстойнике депо, скрипы инженерного дома… По этим маршрутам посетителей водила еще мама. И Алина по сей день вспоминала, как с замиранием сердца слушала истории про купца, сделавшего из коллекции часов лестницу. И про страшное отражение в стертом рельефе у Вакачинского моста.

Сейчас легенды валялись, распоротые на полотнища невзрачного текста, по социальным сетям. И все равно Алина не сдавалась: покупала рекламу, сотрудничала с пабликами. Люди шли всплесками – графики в блокноте напоминали сейсмограмму редких подземных толчков. И с каждым днем Алина была все ближе к тому, чтобы признать: вагону из отстойника не тягаться с трендами тик-тока.

Отчаявшись, она опубликовала крик о помощи: спросила, как сохранить в память о маме уникальный бизнес. Прочитала в ответ много глупостей и оскорблений. Хотела удалить пост, но внезапно получила сообщение от бывшей одноклассницы. Она писала, что знает легенду, которая может спасти экскурсии. Предлагала встретиться. Как бы невзначай добавляла, что сильно изменилась, – просила не пугаться.

Алина была заинтригована: она помнила заучку Тоню с бесформенной стрижкой и грубым толстым носом. «Наверное, сиськи сделала, – прикидывала Алина. – Или ринопластику?..»

Когда-то Тонечка сохла по седовласому математику, сидела в первых рядах и носила залоснившуюся школьную форму. А Алина в те годы была бунтаркой с задней парты: огненно-рыжей, с проколотым пупком и «Птючем» под мышкой.

– Алина! – корили завучи. – Твоя мама – гордость лицея, третье место на «Областном учителе года». А экскурсии какие делает! Лучшей ученицей своего выпуска у нас была – и вернулась сюда работать, вот это благодарность. А ты? В элитном матклассе ведь учишься! Возьмись за голову, или вся жизнь под откос уйдет.

Но мама – молодая, родившая еще школьницей и хлебнувшая от этого лиха – не ругалась, во всем поддерживала и защищала. Выслушивала, помогала, в лепешку расшибалась ради дочки.

После школы Алина уехала в столицу – поступила на мехмат. И там быстро поняла: кроме мамы, у нее никого и нет. Лишь мимолетные подружки, уравнения и клюнувшие на пирсинг и «Птюч» мальчики с глазами дохлых рыб. Секс случался – механический, как трение суставов, – но по-настоящему обнять ее было некому. «Сплошная математика, – думала по утрам Алина, – и мертвецы…»

Через пару лет у мамы стали слабеть руки и ноги, она вдруг начала спотыкаться на ровном месте. Диагноз сперва показался ерундовым. «Ты склеротичка, я же говорила», – шутила Алина. А потом прочитала о боковом амиотрофическом склерозе в интернете, прорыдалась, выблевала страх в унитаз и вернулась домой.

Несколько лет Алина возила маму на экскурсии в коляске. Днями хлопотала, ночами плакала. Пыталась вызнать хоть что-нибудь про своего отца – надеялась, вдруг он сможет им помочь.

– Нет его, и не надо, – с трудом ворочая языком, отвечала мама. Храбрилась: – Вот увидишь, через годик-другой сама пойду.

Умерла мама во сне, мирно и спокойно.

В память о ней Алина решила устраивать экскурсии сама. Сперва радовалась: водила людей по тихим улочкам и ощущала мамино присутствие. Но со временем легенды оплели Алину удушливым коконом, и все покатилось под откос.

И обнять ее все так же было некому.

Тонечка пришла в безразмерной толстовке, в широченных штанах и в нелепой панаме – похожая на рэпера времен Алининой юности.

– Да я это, я, – сказала Тонечка, подсаживаясь за столик. Что-то было не так с ее голосом – глухим и щелкающим, словно косточки на старых счетах.

– Тонь, ты нормально?

– Я в порядке. Тебе легенда нужна?

Алина растерялась. В школе они не дружили, но все равно интересно было бы поболтать, узнать, кто как живет. «Может, у нее кукуха протекла?» – с жалостью подумала Алина. Точно подслушав эти мысли, Тонечка сняла панаму.

Алина отшатнулась и едва не расплескала свой кофе.

– Не бойся, все хорошо, – сказала Тонечка.

Официантка охнула и уронила поднос.

Сквозь пергаментную кожу лысого черепа Тонечки прорывались наросты – острые желтоватые костяные фигурки.

– Т-тонь…

В зале заплакал ребенок, поднимался гомон. Кто-то достал телефон и начал снимать. Подошла управляющая.

– Простите, пожалуйста, – сконфуженно начала она. – У нас детское кафе. А вы немного… пугаете малышей. Не могли бы вы уйти?

– Да вы озверели, что ли?! – вскинулась Алина. – Вы и человека в инвалидной коляске бы тоже выкинули, да?

– Не надо. – Тонечка надела панаму. – Уходим.

Они сидели в сквере. Алина молчала – помнила, как мама не любила участливые расспросы о болезни.

– В городе стоит здание, – говорила Тонечка. – Экспериментальная серия «Пэ тридцать пять», пятьдесят седьмой год постройки,