Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

ПАЗ затарахтел. Аня рванула. Заколотила в двери. Они открылись, и Аня чуть было не рухнула на ступеньки, но вовремя ухватилась за поручень. В нос ударила вонь бензина. Так вот что случится?! В Минобре совсем умом тронулись и забивают на техосмотры?

– Выходим! Все! Быстро!

– Анна Валерье… – поднялся физрук, организатор поездки.

– Почему выезд не по графику?!

– А теб… вам какое дело?! Что вы творите?!

– Дети, на выход! Сейчас же!

Они не двигались. Смеялись. Некоторые достали смартфоны. Скоро у них получится целый сериал из злоключений Анны Скулкиной, учительницы, а по совместительству шизофренички, которая…

Неважно!

– Автобус загорится! Вы не чувствуете запаха?! Все погибните, если немедленно… Ткаченко, положи зажигалку!

Тот улыбнулся и демонстративно нажал на кнопку автогенки. Аня вскрикнула. Ничего. Только ровный лепесток синего огня.

– Как в «Пункте назначения»! – крикнул кто-то из детей.

– Да, Анна Валерьевна, вы что, не смотрели?! – спросил Ткаченко. – Все равно умрем, только страшнее! Так чего рыпаться?! А первым умрет Денисов!

Он поднес незажженную автогенку к руке друга. Тот меланхолично отмахнулся, поднял с пола рюкзак. Тот самый. С вышитой гоночной машиной. Поставил на колени…

Аня шагнула к нему, но ее за локоть ухватил физрук, прошипел на ухо:

– Анна Валерьевна, вы не в себе?

– Давайте как-то резче решать, – обернулся водитель. – У меня сегодня еще рейсы.

Аня попыталась вырваться, но физрук держал крепко, тянул к выходу. Дети смеялись.

– О, зырь, у тебя нитка торчит. Ща припалю, – сказал Ткаченко и протянул автогенку к рюкзаку.

– Нет! – одновременно закричали Аня и Денисов.

Синий стебель лизнул нос нарисованной машины. Хлопнуло. Рюкзак вспыхнул. Пламя ударило в лицо взвизгнувшего Денисова, обожгло руки Ткаченко.

– Там розжиг, дебил! – кричали из конца автобуса.

Хватка ослабла, Аня рванулась. Денисов скинул пылающий рюкзак на пол и тряс ногами – видимо, обжегся. Горящие капли розжига разлетелись между сиденьями.

Времени думать не было. Аня схватила рюкзак и с криком прижала к себе, словно нерожденного ребенка.

Боль объяла руки. Грудь. Побежала по волосам, поцеловала щеки.

Она была нестерпимой. Невыносимой. Она стала миром Ани, она была везде…

Но не «всегда».

Аня смогла подавить инстинктивное желание бросить ношу, а только крепче прижала к груди, словно это действительно был ее сын, которого время превратит в футболиста, словно это была ее дочь, которую время сделает музыкантом.

И начала считать.

Вместо пылающего рюкзака она держала в руках букет роз. Вадим улыбался, подхватил ее на руки, закружил. Аня смеялась, смеялась, кричала, кричала, сделала шаг, еще один, увидела физрука, он в ужасе прижал ладони ко рту, и цифры снова потушили пламя, опустились на щеки Ани снежинками, она стояла во дворе школы, задрала голову к небу. Высунула язык и ловила белоснежные хлопья. Мама рассмеялась, отпустила руку Ани, отбежала, присела, набрала в ладони снега и кинула в дочь. Мир полнился белой крупой, не чевивым горохом, нет, мягкой, уютной, цветом напоминающей овечью шерсть. Аня улыбнулась, слепила ком снега, который холодил руки так, что становилось больно, даже горячо, очень горячо.

Аня сделала шаг.

Счет. Аня шла на собеседование в школу.

Шаг.

Счет. Вадим провожал Аню до дома, нес ее портфель.

Шаг.

Счет. Аня бежала. Ей позвонили и сказали, что мать в больнице.

Шаг.

Счет.

Шаг.

Аня вывалилась из автобуса. Рюкзак отлетел в сторону. Со стороны ПАЗа дымила огненная дорожка розжига.

Матерясь, подскочил физрук и накрыл Аню тряпкой.

Она тяжело поднялась на колени. Уставилась на рюкзак. И завизжала. От боли. От понимания. От всего разом.

Аппетитно пахло шашлыком и палеными волосами.

Визжали дети. Водитель и физрук матерились.

Аня орала как резаная. Казалось, с нее сдирают кожу.

– Извини-и-ите, Анна Валерьевна! – плакал Ткаченко. – Извини-и-ите, пожалуйста!

Плаксивая «и» растянулась, превратилась в протяжный вой, смешалась с Аниным воплем.

Нужно считать. Считать, пока не приедут врачи. Считать, пока не уйдет боль. Пока не потеряет сознание.

Одна овечка побежала за четырьмя, за ней вторая, развалилась на составляющие и…

Горящий рюкзак рассыпался пылинками. На них разлетелись физрук и водитель, Ткаченко и несшиеся от школы Башня с директором.

Мир осыпался. И пересобрался.

– Считайте от десяти до одного! – скомандовал гинеколог.

Аня хочет ответить, что передумала, ей нужен этот ребенок, но Аня не здесь, Аня может только смотреть своими глазами, слышать собственный жалкий голос.

– Десять.

«Остановись, дура!» – захочет крикнуть Аня, но не сможет. Картина нарисована. Нота вписана в партитуру. Уравнение решено. Аня смотрит на руки гинеколога в синих перчатках, он улыбается, а она считает, считает, цифр все меньше, шансов все меньше, хочет кричать, но считает.

– Мне жаль, – говорит другой врач, сидя за массивным столом. Через несколько секунд он разведет руками. – Шансы, что она будет ходить… маленькие.

Аня плачет и скоро закричит, а мир переворачивается, Аня визжит, ей страшно, холодно, больно, хочется обратно в тепло, а все вокруг огромное, и врач, мифический гигант, держит ее за ногу, шлепает по заднице и через секунду с чевьтвертинкой сообщает:

– Девочка!

Перед ней снова рюкзак Денисова. Снова больно. Подъезжает скорая.

Двери откроются, и к Ане побегут два фельдшера. У старшей седые волосы, под ярким солнцем они кажутся абсолютно белыми, как снег в школьном дворе.

Аня сидит в детском саду. Играет со счетами с двухцветными костяшками. Зеленые и красные, как цвета светофора.

Сознание растягивалось, растягивается, будет растянуто по всей пространственно-временной плоскости. И это не остановить.

Чевь сломал, ломает, сломает не время, но место Ани в нем.

Аня кричала, кричит, будет кричать.

И вдруг понимает, что можно сделать. Что неизбежно будет делать снова и снова, глядя в зарешеченное окно. Теперь она знает, о чем писал Ильичев. Мир – числа, записанные на спроецированной плоской поверхности, мир – недвижимая голограмма, где все уже произошло. Сознание Ани, сознания всех лишь создают иллюзию течения времени. Это делала привычная первая константа, незаметная и необходимая, как дыхание. Ее постоянный фоновый расчет, который не останавливается никогда, который заложен в саму суть сознания. Чевь заменил ее, вытеснил собой, дал Аниному разуму свободу перемещаться по всей плоскости… Но корень из двух еще есть, основу сознания можно пытаться считать, можно удерживаться в одном моменте, заземляться, хвататься, считать. Считать. Не останавливаться. Ильичев прав. Числа. Это всегда числа. Мир – числа. И Аня пробует. С языка сорвется первая константа. Обычный корень из двух теперь высчитывался тяжело, в голову все вкручивался чевь, хотел проникнуть в правильную константу, поломать ряд.

Но у Ани получается, получится, получилось.

– У нее шок.

Боль была прекрасна. Боль стала спасительным кругом, за который ухватилась Аня, продолжая считать.

– Тихо, родная, сейчас полегче станет, – сказала врач с волосами цвета снега. Овечьей шерсти.

«Красивые волосы. Красивые», – подумала Аня.

Сбилась со счета.

И снежок полетел в мать, и Вадим зовет Аню в кино, и она заплачет в гинекологическом отделении.

Аня попытается считать снова, но сбивается. Она так привыкла к чевю. Ее потянет дальше, в крохотную палату, где она не сможет сделать