Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Впрочем, зачем гадать, если в соседней комнате наслаждается послеобеденным сном заслуженный профессор физики?

Стоило Ане перешагнуть порог, как мать забурчала:

– Ты к соседям снизу решила ход протоптать? Чего тебе неймется?

Ее тон чуть не заставил Аню отступить, но совесть кольнула – а как же дети? Не давая себе времени сомневаться, она выпалила:

– Я тут занималась кандидатской… – Мать устало цокнула языком, но Аня сделала вид, что не заметила. – Хотела с тобой обсудить кое-что. В одной статье пишут, что после эксперимента с отсроченным выбором жесткий детерминизм можно выкидывать на свалку, но это как-то… бездоказательно. Вот ты как считаешь: если информацию об отпечатке волны стирать не мгновенно, а асинхронно, у нас остается одна линия событий или рождается пакет альтернатив?

– Нате-здрасте, это-то у тебя откуда? У тебя вообще по какой теме теперь кандидатская?

– На вопрос ответь. Считаешь ли ты, что события строго предопределены или на них можно повлиять?

Галина Дмитриевна скривилась:

– Ох, дура… Модель описания изменилась, а суть осталась, какой и была.

– То есть многомировая интерпретация Эверетта…

– …фантастика для мечтательных студенток. Сама подумай бестолковкой своей. Или что у тебя там теперь? Как же… Квантовый компьютер с мезоскопическим динамическим процессором, во! Вот если брать за основу ту же голографическую модель, то как ты перерисуешь картину, находясь внутри нее? Нота в партитуре не может поменять положение самостоятельно.

– А если… – Аня замялась, не решаясь сказать это вслух. Но продолжила: – А если я все же каким-то образом могу регулировать коллапс волновой функции? Ведь сознание – суть момент замера состояния, и, если получить над этим замером контроль…

– Контроль над чем? О господи, и ты туда же?! Доча, найди себе мужика, Фарадеем и Ньютоном заклинаю!

Аня вспылила. Вцепилась в подлокотники коляски, подкатила мать вплотную к себе. Встала на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. Закрыла глаза, чтобы не отвлекаться на видения.

– Слушай и повторяй за мной! – Она сделала глубокий вдох и медленно, чтобы мать поняла каждое число, принялась считать: – Один… Четыре… Один… Два…

Поначалу ничего не происходило, но скоро стоять на коленях стало очень неприятно. Как будто что-то впивалось в кожу, мелкая галька или…

Горох. Рука коснулась рассыпанных зерен. Она вновь забитая, тихая школьница, со слезами умоляющая учителей не ставить оценку в дневник. В этот раз просьба не сработала. Над ухом громыхает голос матери:

– Двойка с минусом по математике! Это как надо было умудриться-то, а?! Сколько это вообще – двойка с минусом?

Губы сами кривятся в плаче:

– Мама, пожалуйста, извини…

Аня не понимала, куда, стоит ей схватить хотя бы трояк по одной из точных наук, исчезает ее самая добрая, самая лучшая мама, которая поцелует на ночь, обнимет и не даст в обиду никому. Эта женщина не была ее матерью: искаженный, деформированный голос не мог ей принадлежать. Аня боялась смотреть на мать. Если поднять взгляд, обязательно увидишь, как в ее лице чевями копошатся минутки, цифры, сама математика, искажая, ломая, навсегда забирая у Ани самую любимую, самую лучшую маму на земле.

– Куда денешься, дура! Ты специально?!

Горошины больнюче впивались в коленки. Самые гадкие были расколоты даже не надвое, а на неровные зазубренные куски. Вместо двух половинок получались два противных, не равных друг другу колючих чевя…

Резкий хлопок – будто телевизор взорвался. Аня моргнула: она снова в комнате. Мать, смертельно бледная, с оттяжкой хлещет ее по щекам:

– Анька! Ты чего? Совсем, что ли?! Может, не надо тебе твою кандидатскую-то? Вишь, ниточка между ушами не выдерживает…

Последний хлопок повесил в комнате звенящую тишину. Ведь эту пощечину отвесила Аня. Изумленная Галина Дмитриевна держалась за покрасневшую щеку. Явно хотела ответить, но поймала взгляд дочери и промолчала.

Хотелось высказать многое. И про сломанную жизнь, и про убитую самооценку, и про стояние на горохе. Но в этом не было смысла. Она и без того обогнала мать по всем фронтам – у нее есть будущее, и у нее есть чевь. У нее есть миссия!

Аня вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Два дня.

Корень из двух стремится к бесконечности. Казалось, эти два дня тоже не имеют конца. Секунды накрепко увязли в горячем майском воздухе и двигались медленно, с ощутимым сопротивлением.

Время относительно – это знают и испытывали все. Но Аня впервые осознала, насколько оно может быть относительным.

Сорок восемь часов.

Две тысячи восемьсот восемьдесят минут.

Сто семьдесят две тысячи восемьсот секунд.

Ей не удалось стать матерью.

Ей не удалось стать хорошей учительницей.

Ей не удалось стать никем.

Но если все это имело смысл? Если ее разрушенная жизнь, ошибки, неудачи вели к тому, чтобы Аня обрела чевь? И спасла детей. Сделала этот мир немного справедливее и лучше. Возможно, именно поэтому ее выбрали. Дали шанс из «никого» стать «кем-то».

Аня считала. Смотрела глазами прошлой себя, выискивала намеки, символы, улавливала синхроничности. И преломленные горошины казались знаком свыше; дрожащие стрелки на старых, давно выброшенных бабушкиных часах – намеком; кривые трещины на потолочной побелке, напоминающие знак корня, – прямым указанием на будущее.

Ее избрали в детстве. Просто она не замечала.

Два дня Аня почти не спала, изредка проваливалась в состояние, которое скорее напоминало обморок, чем сон, поэтому неудивительно, что в ночь перед экскурсией ее крепко вырубило.

Она вскочила и, матерясь, стала собираться. Хорошо, что поставила будильник с запасом.

Раньше ей казалось, что она не любит этих детей, что они утомляют ее, раздражают, но этим утром в груди пульсировала нежность к каждому из ребят. Словно эти пацаны и девчонки стали в какой-то мере ее нерожденным ребенком.

Его она не спасла. Его она убила.

Но шестой «А» Аня в обиду не даст. Это ее дети, и она никому не позволит причинить им вред.

В коридоре ждала мать. Преграждала путь креслом.

После пощечины Аня не говорила с ней. Пощечина сказала все, что нужно.

– С дороги!

– Анька, надо поговорить.

Все уже проговорено.

– С дороги, я сказала!

– Анька, я хреновая мать. Всегда такой была, но я ведь люблю тебя. Как умею, но люблю. У тебя сейчас взгляд как у него. У Ильичева, в смысле. Один в один. Давай мы…

– Прочь!

– Ань…

Снова она. Стоит на пути. Она – причина, почему из Ани выскребли ребенка. Она хочет помешать спасти и этих детей.

– Ну что мне сделать, чтобы ты…

Аня схватила мать за волосы и рывком сдернула с кресла, ногой оттолкнула его с дороги и, не обращая внимания на вопли, вышла в подъезд.

Обычным темпом до школы пятнадцать минут. Аня добралась за четыре. Время ей не помеха. Она, тяжело дыша, остановилась, уперлась ладонями в колени и выругалась.

На парковке стоял ПАЗ. Шестой «А» уже был внутри.

Аня вытащила телефон. Без чевьтверти