Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Корень-то тебе, Анька, правда найти надо. Потолще да подлиннее, чтоб всю дурь из башки выбил, она у тебя все равно ни на что не годится. Какой второй корень, двоечница?! Ты понимаешь, что твое великое открытие противоречит основам математики и самому понятию «корень»? Степень на то и степень, что число перемножается на само себя…

– Да, но если у числа есть два конца, которые идут из разных направлений…

– Во! Все мысли о концах! Все, лучше я от телевизора тупеть буду…

Аня не сдержала всхлипа и прежде, чем мать успела сказать что-то еще, убежала к себе и там разрыдалась уже в голос.

Мать не хочет слушать. Она не хочет понимать. Она просто хочет испоганить ей жизнь. Снова. Как в день, когда ей, счастливой после положительного результата теста на ХГЧ, позвонили и сказали: «Анна Скулкина? На вашу маму напали, нанесли тяжелую черепно-мозговую, нужно разрешение на операцию…» Или, может, как через три недели, когда опухоли спали и мама смогла внятно говорить, первым, что она сказала, было: «Беременна? Ну и молодец, ну и славно. Плодитесь, размножайтесь. А для меня дом инвалидов найди почище. Или хоспис сразу…»

Аня тогда не пошла с Вадимом в ресторан. Вместо этого отправилась в частную гинекологию. Вадим рвал и метал, швырял вещи в стены, а потом вышел из ее жизни, громко хлопнув дверью, – не простил принятого единолично решения.

Нет уж, мать не сможет заставить ее сомневаться в открытии.

Она уселась за компьютер и начала гуглить, что делать с математическим открытием. Вспомнилось, что Перельман доказал гипотезу Пуанкаре, но отказался от миллионного гранта. Здесь можно рассчитывать на сумму побольше! Именно чевь может лечь в основу производства квантовых компьютеров. К черту РАН и МФТИ! Можно замахнуться на Нобелевку! И все у нее будет: деньги, квартира, новая жизнь, сиделка и лекарства для матери. А главное – мать больше не будет смотреть на нее свысока. Какие важные открытия сделала уважаемая Галина Дмитриевна? Если бы ее распрекрасный Ильичев не ворвался на кафедру с молотком, мама так и стачивала бы до пенсии мел о доску. Невероятно, но мать даже больше злилась не на съехавшего с катушек студента, сделавшего ее инвалидом, а на саму Аню, потому что… Что? Она не была талантлива, как Ильичев? Что ж, «гений», вместо того чтобы закончить расчеты и гордо отказаться от миллиона, теперь пускает слюни в дурке. Аня же довела работу до конца. И от миллиона не откажется!

Уроки тянулись медленно. Аня будто снова оказалась во втором классе, когда академический час превращался в бесконечное иррациональное число: после пятнадцатой минуты шла не шестнадцатая, а 15,2, потом 15,24, потом 15,241 – и так до бесконечности, как число Пи. Или как чевь.

На перемене тоже не дали подумать о своем. Прихлебывая чай в столовой, Аня старалась не вникать в болтовню русички, а та распалялась:

– …представляешь? Там в шкафу книги старше самого Ткаченко раза в три, а он зажигалкой щелк-щелк…

Удивительно, какая ерунда занимает головы некоторых! Может, поэтому Ильичев и не смог довести дело до конца – тоже отвлекся на ерунду. Хотя чужая душа – потемки, а душа шизофреника – тем более. Аня же не отвлеклась и нашла столь изящную, очевидную закономерность, что даже странно, как ее раньше никто не замечал. Ведь это естественно, как… моргание. Предположение, что корней больше одного, напрашивалось само собой. И цифры сами всплыли в уме: 1,4142…

Аня взвизгнула, разлив чай. Вскочила, опрокинув стул. Вместо русички на нее смотрело нечто босхианское, усеянное мириадами глаз. Существо перетекло в вертикальное положение, сократившись всем телом, подобно тому, как двигаются слизни. Многочисленные руки в странном рассинхроне, будто принадлежащие разным существам, затряслись. Но хуже всего – к Ане медленно, растекаясь плотью в пространстве, оборачивались головы других существ, неуловимо похожих на пластилиновых человечков, смятых жестокой рукой, каждое ужаснее предыдущего. Крик набухал в глотке, подобно искусственно вызванной рвоте.

Однако он наконец вырвался, и все вернулось на круги своя. Русичка визжала, обожженная чаем, ученики недоуменно пялились на Аню, а к ним уже топала Башня. Отвела Аню за локоть в сторонку, официозно «проявила понимание» к ситуации с больной матерью, жарой, перенапряжением и прочими отмазками, после чего настойчиво рекомендовала «как следует отдохнуть на выходных».

По дороге домой Аня думала, что сошла с ума. Так, наверное, все и начинается. Реальность дробится, и мир, его четкая формула, смазывается, растекается, как чернила – на мокром тетрадном листе.

С Ильичевым происходило тоже самое? Он увидел вместо ее матери ужасное существо? Аня плохо помнила, как Ильичев выглядел, осталось только общее ощущение непромытости, сальности. Единственное, что врезалось в память твердо, – рассеянный взгляд, который вроде смотрел, но не видел. Вернее, видел, но что-то свое, недоступное другим. Наверное, у нее самой сегодня был такой же взгляд, когда она смотрела на русичку, ставшую многоглазым червем.

Дома Аня вытащила тетради Ильичева. Открывала по порядку, пролистывала. Мысль «гения» скакала, уследить за ее ходом было тяжело, многие расчеты он пропускал, не записывал. В последней тетради и вовсе заполнил лист сплошным текстом, который казался неуместным среди формул и графиков. Нечто лишнее, вклинившееся в расчеты. Нечто, чего не должно существовать в тетради. Как не должно существовать в мире второй константы. Но и текст, и константа существовали.

Когда Аня прочла его записи впервые, сразу поняла: Ильичев абсолютно, совершенно безумен. Только все предпочитали этого не замечать или принимали как данность. Ведь не бывает полностью здоровых гениев. «Безумие» и «гениальность» суть синонимы.

«Мир голограмм – не абсолютная реальность. Движущиеся частицы, свет, волны – это симулякры, видимость. Дерево не есть дерево дерево есть частицы. волны, проекция. но что проекционный аппарат? Чарльз Мьюзес гиперчисла. Бред. Не высчитывание работы аппарата. Дилетантство.

Природа времени есть зло. Наше восприятие отравлено временем. Время питается нами? Оно пожирает нас? Ему необходимо питаться? Но ведь в действительности его нет. Проекция недвижима. Но оно как-то ест нас. Что удерживает нас в проекции? Числа. Это всегда числа. всё только числа, числа, числа. Наш мозг считает, встраивает нас в проекцию, удерживает в ней, позволяет времени жрать нас, делает едой, пленниками, счёт никогда не останавливается, мы физически не можем перестать быть пленниками, пока счёт продолжается. Числа. Это всегда числа. Всегда они. Выход? Счёт. Другие числа. Высчитывание точки сдвига плоскости, пересекающейся с пространством. Если проекция уже существует и существовала всегда, ее можно поменять? Но важнее можно ли выйти за проекционный аппарат?»

И дальше в таком духе. По кругу.

Аня решила лечь спать пораньше. Позволить времени поскорее доесть этот омерзительный день.