Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Папа?

Шум кричал от боли и отчаянья, но слышалось только сипение.

– Тише-тише! Кот на крыше! – Игла порхала. Швея делала стежок за стежком.

Нить обвилась вокруг предплечья. Шум дернул рукой – брызнула кровь. Швея разматывала катушку.

Шум сделал шаг.

Нити натянулись, врезались в тело, кожа вспучивалась и лопалась.

– Папа! – снова позвала Дана.

Шум, как ни старался, оставался на месте, оскальзываясь в луже собственной крови.

– Ко-ко-ко-ко-ко! – послышался приближающийся клекот.

– А-а-а! – отозвалось в стенах, и манекены бешено заколотили обрубками рук и ног.

Швея все разматывала и разматывала катушку.

– Она идет! – закричала Дана.

Нити шинковали мясо. Летели во все стороны лоскуты кожи и брызги крови.

Шум навалился изо всех сил, тело отозвалось ослепляющей болью, но нити вдруг разом лопнули. Он толкнул Дану вперед и сам кинулся следом…

Они влетели в комнату с открытым настежь окном и дырявым полом.

– Кто пришел? – хохотнул человек с молотком.

Шум хотел ответить, но слова не шли. Внутри все бурлило, кипело и никак не могло пролиться.

– Чем заплатишь?

Кто-то невидимый пошарил у него в карманах и недовольно чмокнул. Человек с молотком крякнул, ухарски взъерошил себе волосы и ловко, одним движением, повалил Шума на пол.

– Эх-ма! – хохотнул человек с молотком, приладил длинный гвоздь к ступне Шума, наживил и ударил.

В голове вспыхнуло, Шум дернулся, но гвоздь держал крепко. А тут и еще один гвоздь пробил вторую ступню. Позади снова заклекотало.

КО-КО-КО!

– Папа! – позвала Дана.

Шум увидел ее, стоящую на самом краю черной дыры.

Третий гвоздь пробил ему легкое, и котел кипящих слов внутри него вдруг взорвался.

– Дана! Падай! – закричал он и начал читать…

Дана вынырнула из вязкой темноты в душную комнату. На грязном матрасе сидел черноголовый мальчишка и пускал дым. У ног мальчишки спал огромный пес, вывалив розовый язык. Рядом с мордой натекла целая лужа слюны.

Пахло сладким. Гулкий бит тонул в дыму. Знакомый голос читал:

выпит до дна

красный рассвет

шепчет под нос

сорокоуст

мир как стакан

хрупок и пуст

– Норм, – кивнул мальчишка. – А ты давай уже, иди, давай, да, лестница тама будет.

– А папа?

Мальчишка нетерпеливо махнул рукой: иди-иди. Пес у его ног всхлипнул, но не проснулся.

– Эй! – услышала Дана дрожащий старческий голос. – Постой. Тут осталось еще немного. Чутка вот осталось. На вот, забери.

Костлявая рука выплыла из дыма, пошарила в собачьей миске и вложила Дане в руку что-то маленькое, горячее и живое…

Тварь № 4. Алексей Искров, Герман Шендеров. Чевь

Галина Дмитриевна проснулась, скосила глаза на часы у кровати: 01:41. В голове колыхались обрывки муторного сна о ее бывшем студенте: Ильичев до хрипоты доказывал возможность наблюдения коллапса волновой функции на макроуровне. Галина Дмитриевна потрясла головой, прогоняя воспоминания, и уже было вновь сомкнула веки, но услышала из соседней комнаты:

– Вышло!

– Ань! У тебя совесть есть?! – крикнула Галина Дмитриевна.

Послышались быстрые шаги, дверь распахнулась, впуская слепящий свет в комнату. На пороге стояла дочь – взъерошенная, возбужденная, со стопкой бумаг в руках.

– Мам, ты не поверишь… Я должна показать!

Дочь огляделась и, не найдя ничего более подходящего, уселась в мамину инвалидную коляску. Клацнула настольной лампой.

– В общем, я сравнивала числа Фибоначчи с логарифмическими рядами… Вот тут, видишь? Хотела посмотреть корелляцию при переводе в логарифмическую функцию. И здесь на графике как слепое пятно. Я смещала по модулю – и в одну, и в другую сторону. И вышла на повторение – 1,4142… Сначала думала, ошибка округления, а потом…

– Ань, ты время видела?!

– Мам… – На лице дочери застыл восторг. – Я нашла новое число!

– Тьфу на тебя! – Галина Дмитриевна так клацнула лампой, что та упала с тумбочки. – Совсем со своей кандидатской свихнулась! Вот уж правда: «Рожденный ползать летать не может». Старые числа считать научись, а не новые выдумывай! Иди спи, тебе в школу вставать. Училка проспала урок – вот смеху-то будет!

И Галина Дмитриевна демонстративно отвернулась. Губы Ани задрожали. Она вышла из комнаты, закрыла за собой дверь.

Мать никогда не верила, что из нее выйдет толк. Все носилась со студентами, одному, Ильичеву, и вовсе пророчила чуть ли не Нобелевку. И где он теперь? А вот Аня всегда рядом: и жопу помоет, и на лекарства заработает, и обед приготовит, и одеяло поправит.

Аня не блистала умом. Мать быстро оставила надежды на то, что дочь пойдет по ее стопам и станет профессором физики или хотя бы доцентом. «Только считать и научилась!» По знакомству устроила ее на вышмат, уповая, что оттуда легкая дорога в айти. Не угадала. Для айти требовались и иные таланты: фантазия, гибкость мышления, наглость наконец. Аня же просто хорошо считала, поэтому амбиции Галина Дмитриевна перенесла на студентов, что и вышло ей в итоге боком…

Аня вместо академических успехов избрала путь школьной математички – той самой, нелюбимой, которой срывают контрольные и подкладывают кнопки на стул. После проверок тетрадей Аня садилась за безнадежную кандидатскую. То ли из-за страха так и остаться ничем, пустым местом, то ли из-за желания получить наконец от матери признание. А скорее, оба чувства давно смешались в одно.

Считать Аня действительно умела. Нужно было лишь задать направление. Она немного слукавила: графики логарифмических функций, наложенные на ряды Фибоначчи, на числа Люка, на числа Каталана и даже на гипотезу Коллатца, прозванную «проклятием одной формулы», Аня нашла в работах того самого Ильичева, сохранившихся со времен, когда мама преподавала на кафедре. Схемы и сравнения всегда ссылались на некое «неизвестное», «икс», который и требовалось найти. Аня была прилежной девочкой. И там, где все должно было уйти в математический шум, появилось постоянное значение. После десятка проверок убедилась: это не ошибка.

Хотелось продолжить работу, подставить новую цифру во все известные числовые ряды, куда та ложилась как влитая, сравнить значения, но на часах было 01:40. Аня и так в последние дни мало спала. Точно проспит, если просидит дольше.

Аня почти наяву увидела и услышала, как завуч с прической-башней отчитывает ее в учительской, повторяя мамину колкость о «проспавшей училке», и заставила себя улечься, но уснуть не удалось. Остаток ночи Аня думала, какое имя дать открытию. «Число Скулкиной»? Скучно и пафосно. «Константа Анны Валерьевны»? Повеяло постылой школой. Может, выбрать незанятый символ из арабского алфавита, продолжив казавшееся давно законченным дело Брахмагупты? Но Аня не знала арабского, а все греческие знаки были уже заняты. Загнанная в тупик, они принялась бесцельно шептать цифры от одного до десяти, пока те не слились в бессмысленную кашу. Из этой каши само слепилось правильное слово, в котором были и «чет», и «чрево», и «чуть», и немного «червя» – малой малости, которой столетиями не замечали математики.

Аня произнесла вслух:

– Чевь.

И закрыла глаза с чувством, что скоро ее жизнь изменится к лучшему.

Конечно, Аня опоздала.

Виновата мать. Устроила истерику, что из-за