Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Наутро понедельника следователь УГРО отправил на Колокольную оперов. Те вынесли из первой правой обмочившуюся и обгадившуюся тетку со следами удушения на жирной шее и синюшном лице. Получасом позже подкатил катафалк, и тетку повезли в морг.

Керзона похоронили во дворе рядом с Мордехаем. На могилу Веня Топор врыл крест, потому что на этот раз сомнений в принадлежности покойного к христианству ни у кого не возникло.

А еще в пятой правой за обвалившейся кладкой супружеская пара глухонемых нашла шкатулку, доверху набитую золотыми червонцами дореволюционной чеканки. Сдавать клад государству глухонемые не стали, а раздербанили его на всех. На всех, кто остался.

(В рассказе использованы фрагменты песен В. С. Высоцкого)

Хворь № 10. Мирон Высота. Выше слов

Шум еще раз проверил карманы.

Три кармана у штанов. В бомбере два кармана. Худи без карманов.

Все норм. Чисто. Пусто. Только правый карман штанов оттягивает тяжелая монета. Золотая. За нее он отвалил пятьсот косарей.

Теперь можно было заходить. Но Шум все никак не решался. Еще раз проверил карманы.

Сука! Как знал. От волнения забыл про внутренний в бомбере. Паспорт! Ёпта, куда его теперь?! Шум сунул книжечку в дорогой кожаной обложке под козырек подвальной крыши. Хрен с ним, заберет на обратном пути. Если выйдет оттуда.

Так волновался, что не заметил – оказывается, стоит посреди лужи. И уже промочил ноги в кроссах. Нервяк-нервяк. Хорошо бы успокоиться. Он огляделся, ища, за что бы такое зацепиться взглядом, что-то привычное, спокойное. Родное.

Серое низкое небо. Снулый двор. Пятиэтажка в сырых потеках, под балконами – раскисший снег, пустые бутылки, пакеты с мусором, дерьмо собачье. На выбитых кирпичах стен – тату из граффити.

Клоака. Шум вырос в такой клоаке, из нее же выросли его тексты, ритмы, злость, ненависть, цинизм, дело и голос дерзкого пацана – своего, близкого. Эта гребаная клоака его всегда питала, накидывала ему рифмы и биты, наполняла баблом карманы и банковские счета. Жил с ней, с этой клоакой, как с грибницей, как с вечной любовницей. Жил с ней, даже когда стал другим. Чистеньким. В белых кроссах. На винирах. Жил, но прятал.

И вот в это дерьмо ему снова надо нырнуть.

Перекошенная хлипкая дверь в подвал была приоткрыта. Из-под нее на улицу полз сладковатый запах.

…Бурый сказал, что это единственный шанс.

Они стояли на балконе ёбаного Бурдж-халифа, и Бурый, всратый от алкашки и стафа, спросил: хочет ли Шум вернуть дочь? Шум ёбнул ему в рыло, и Бурый брызгал кровавой скороговоркой, пока Шум душил его: цыгане-магия-мертвых-жертва-порог-золотая монета только на вход…

– Чё? – спросил Шум, когда выдохся.

Бурый был здоровый кабан, шея что ляжки у подтанцовки. Хрен такого задушишь.

– Золото только за вход. – Бурый сплюнул кровавый сгусток в полыхающую светом арабскую ночь. – А дальше пойдет расчет без меры, что попросят, но это шанс, бро, я те отвечаю, я так пробил платину на альбом и «Грэмми» схавал. А тебе только дочь воскресить.

Это была правда. Тагильский кальянный рэпер вдруг ни с того ни с сего завирусился так, что ему дали хренову «Грэмми». Близкие говорили, что Бурый продался дьяволу, но только не душу, души-то у него никогда и не было.

Шум Бурому сразу поверил. За дочь он готов был отдать все. Сделать все. Дайте хоть вашего дьявола, если он умеет возвращать мертвых.

И вот он здесь. Карманы пустые. Только редкая монета с собой. Про карманы ему тоже Бурый сказал. Сказал так: «Что в карманах, то их. А им может не понравиться, что в карманах. Поэтому ты там цинкуй за содержимым. И за базаром тоже».

Шум и про карманы поверил. Всегда так было в его мире. «Чё в карманах? А если найду?» Голоса юности. У него даже был такой трек на первом альбоме.

Надо идти, а то уже ноги ледяные. Сколько можно стоять и ссаться с этих непоняток? Он потянул за хлипкую дверь.

Вниз вели загаженные ступени, усыпанные плевками и окурками, шибало сладким и аммиаком, и еще тем особым подвальным духом – ржавой водой, старыми батареями, канальей.

Он спустился. Слабый электрический свет принял его и окрасил все вокруг в грязно-желтый. Шум, пригнувшись, прошел по вонючему коридору. Трубы по стенам – как вздувшиеся вены. На полу, на картонках лежали полуголые тела – кто-то шептал, кто-то стучал зубами, стонал, вскрикивал. Ворох звуков превращался в навязчивый речитатив, и Шум уже был готов подхватить его, вступить.

Он всегда ловил ритмы и смыслы – вот такие, сотканные из воздуха, – пропускал слова через мясорубку себя, своего эго и выдавал треки. Треки уходили в мир и возвращались баблом, ништяками, лакшери лайфом. Оплата наличными, сучки…

Комната была забита колбами кальянов. Дым висел по стенам. В этом дыму кружили тени.

– Эй! – позвали его.

Цыганенок, совсем еще пацанчик. В белой распахнутой рубахе. Волосы налипли на лоб. У ног сидит питбуль – строгач ощерился шипами. Пес зевнул и раззявил розовую пасть.

– Мне сказали монету взять. В оплату. – Шум полез в карман за монетой. Пусто. Он сглотнул. Как потерял?

– Так взяли уже. Ты чё хотел-то? – Цыга неприятно коверкал слова. Говорил «щё». Щёхател.

– Вернуть дочь, – сказал Шум.

Питбуль внимательно глянул на Шума исподлобья и вдруг завалился на пол – брюхо набок, под розоватой кожей что-то ползает.

– Посмотри его, – сказал куда-то в сторону цыга и утонул в дыму.

Рядом с Шумом нарисовался старик, сморщенный и желтый, как урюк. Он протянул руку, и скрюченные пальцы со всхлипом вошли прямо в тело Шума, сквозь одежду, без крови и боли. Шум отпрянул было, но что-то удержало на месте, как если бы старик схватил его за ребра.

Так продолжалось целую вечность. Пальцы слегка царапали, щупали, перебирали его, как четки.

– Хороший. – Старик наконец разлепил рот. Беззубый, мокрый и розовый, как брюхо цыганского питбуля.

– Ты музыкант? – прогундосил цыга.

– Поэт, – сказал Шум.

– Отдашь это?

Шум огляделся по сторонам – что отдать? Талант? Рифмы? Чувства? Так бери, мне на хуй не надо. Такого добра у каждого из нас, вылезших из подъездов многоэтажек, с горкой. Ёпта, забирай. Еще вырастет.

– Отдам.

Цыга довольно кивнул. Питбуль облизнулся.

У старика вздулись вены на лбу. Шум чувствовал, как рука старика внутри него вдруг сжалась в кулак, резко дернула и потащила, потащила и что-то свое, любимое, жизнь сама, проросшая в него, родное это полезло сотней маленьких корешков, цепляясь и сопротивляясь, но полезло, полезло наружу, на свет. У-у-ух-х!

Шмякнулось в собачью миску.

В глазах у Шума троилось. Три песьи головы, с урчанием чавкая, жрали из миски.

– Эй? Слушаешь меня, а? Это вот в карманы спрячь. Туда дойдешь харашо, атвечаю, потом… фирма не гарантирует.

Цыга положил на стол три ржавых гвоздя, чупа-чупс и катушку ниток.

Шум рассовал предметы по