Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Для остальных фразы были. «Салам алейкум, дар-р-рагой» для рыночного торговца Теймураза Абдуллаевича из пятой правой. «Век воли не видать» для следующего по часовой, завязавшего вора Вени Топора. «Р-р-раз, два, тр-р-ри, четыр-р-ре, пять» для школьного учителя математики Зубакина. И наконец, «Не моя манда тер-р-рпела» для толстожопой Нинки, разнорабочей с ЛМЗ из второй правой. Баба Нюра же в индивидуальных фразах не нуждалась и довольствовалась общими, заученными, когда они с Керзоном были юны, наивны и не представляли всей той херни, что обоих в светлом будущем ждет.

Похоронили бабу Нюру на Пискаревском, где место себе она купила, еще будучи Аннушкой. Месяц первая правая простояла пустая с перетянутой крест-накрест бумажными лентами входной дверью. А третьего февраля, в воскресенье, на пороге коммуналки нарисовался участковый, за ним вползла в прихожую дюжина чемоданов, за ней – чертова дюжина узлов, а напоследок образовалась тетка. Это была именно тетка, под стать тем, которых малевали карикатуристы для то ли юмористического, то ли сатирического журнала «Крокодил». Жирная, красномордая, подбоченившаяся мясистыми ручищами и с гипертрофированной грудью размера эдак седьмого.

– Новая жиличка, тык скыть, – представил тетку участковый. – Заместо выбывшей, стало быть.

– Никитична, – уточнила тетка. – Соседями, значит, будем.

С этого дня и начались события «после». Видавшие виды жильцы вяло новоприбывшую поприветствовали и разошлись по комнатам. По одежке встречать в коммуналке было не принято. Чего человек стоит, определялось значительно позже, по делам его. И лишь Керзон, который как раз перемещался на момент теткиного прибытия от Теймураза Абдуллаевича к Вене, понял, что быть беде. Чутьем понял, особенным чутьем, птичьим. Тем, что помогало сотням поколений пернатых предков не попасть на зуб беспощадным хищникам в непролазных дебрях Амазонки.

Праздники в коммуналке отмечали все вместе. Семь раз в году. Новый год, День армии и флота, Женский день, рождение Ленина, Первомай, День Победы и годовщину Октябрьской революции.

Собиралась коммуналка на кухне, где по центру ставили общий стол и заставляли его снедью и спиртным так, что яблоку было некуда упасть. Вкладывались в застолье все. Тащили праздничные наборы, выданные по месту работы или службы. Кому на заводе, кому в КБ, в школе, в редакции, в больнице, в обществе глухонемых. Тащили то, что удалось достать по блату в «Севере», в «Метрополе», в «Елисеевском» или урвать, отстояв многочасовую очередь в продовольственный попроще. Заурядные оливье, селедка под шубой и соленые огурчики соседствовали на столе с дефицитом: сырокопченой колбасой и сервелатом, горбушей и семгой, зернистой красной икрой и паюсной черной, эклерами и буше.

Начиналось празднество с тоста, который традиционно произносил Михаил Иосифович. Тост был идейно выдержанным, потому что, затаившись где-то в вентиляционной отдушине, за празднующими неустанно бдел товарищ майор. К еде, пока не выпивали по первой, не прикасались, зато потом наваливались на совесть. Водка была трех сортов: «3,62», «4,12» и «5,25», названия на этикетках игнорировались – разницу между «Московской», «Русской», «Столичной» и «Пшеничной» мало кто понимал.

Выпив по третьей, пели. Много, душевно и благостно. «Ой, цветет калина» и «Ромашки спрятались». «Одинокая гармонь» и «Подмосковные вечера». «Гори, гори моя звезда» и «Звездочка моя ясная». В перерывах между песнями тянулись друг к другу обняться, поклясться в дружбе, в уважении, в приязни. К десерту травили анекдоты, с каждым новым тостом все острее, вольготнее и положив на товарища майора то, что кладут.

Дружно жили в коммуналке на Колокольной, хорошо жили, правильно.

Двадцать третье февраля собрались отмечать как обычно. Но как обычно не получилось, потому что накануне, корчась в судорогах на коридорном линолеуме, исходя кровавой пеной из пасти и тонко, жалобно мяукая, околел Мордехай. Ни с того ни с сего околел, скоропостижно, за полчаса. Был кот всеобщим любимцем, ко всем ластился, терся об ноги и облизывал пальцы. Он продолжал быть любимцем, даже когда стал гадить и мочиться не в лоток, как поступал всю свою недолгую кошачью жизнь, а исключительно под дверь первой правой, где теперь обитала новая жиличка. На саму Никитичну кот шипел, скалился и однажды рискнул даже поцарапать, хотя ни разу до этого ни на кого когти не распускал.

Мордехай чуял, Керзон знал это. Чуял не хуже него самого, а может быть, даже острее, и пытался предупредить. Предостеречь как умел. Не сумел.

Мордехая зарыли во дворе. Крест ставить не стали, поскольку неизвестно было, русский он кот или все же еврейский. Когда расселись за стол, Коля Матрос осадил собравшегося уже выдать идейный тост Михаила Иосифовича.

– Котейку жалко, – сказал Коля и утер рукавом глаза. – За Мордехайчика, значит, чтоб земля, нахуй блядь, пухом.

Дрогнула, затем заплакала Фира. Заревели Соня с Броней. Зашмыгали носами остальные. Все, кроме Никитичны. Сидела она между Евдокией Ниловной и Витей Амбалом, стопку исправно махнула, закусила яичком, фаршированным красной икрой. И смолчала, даже бровью не повела. Так и промолчала все празднество, лишь заливала и запихивала в рот как не в себя.

Ни в чем особо предосудительном замечена Никитична не была. С соседями здоровалась, ни с кем не лаялась, не сводила сплетни, воду за собой в унитазе исправно сливала. Только вот ходили к ней всякие. Не на посиделки ходили и не по части присунуть, а с иной целью. У некоторых пришлых были с собой чемоданы или тюки. Скромно, бочком пробравшись через прихожую, их заносили в первую правую. Иные приходили порожняком, а поклажу, которой в первой правой обзаводились, уносили с собой. Третьи проделывали и то, и это. Тихо проделывали, без хамства или, упаси боже, хипеша. Как приличные, порядочные люди, зато часто, чуть ли не каждый день.

– Чего не подпеваешь, соседка? – повернулся к Никитичне Витя Амбал, когда пропели «Живет моя отрада» и потянулись к рюмкам со стопками. – Все ж поют, у нас заведено так. Вон даже глухонемые мычат что-то.

– Слуха нет. И голоса. Перед людьми неловко. Но я спою еще. Потом как-нибудь точно спою.

– Ладно. На нет и спроса нет.

Разошлись за полночь. А наутро следующего дня, воскресенья, не вышла из второй левой Евдокия Ниловна.

Керзону в этот день предстояло переезжать к Никитичне. Предыдущую неделю он провел у Нинки, где, как обычно, наслушался очередной порции анекдотов про попугаев. «Ты сверху, и я сверху», когда Нинку ночью пользовал Зубакин. «Пингвин, еб твою мать», когда его менял на следующую ночь Коля Матрос. И «Подарил Брежнев Фурцевой попугая, впердолил ей, а попугай и говорит…», когда наступала очередь Васечки.

Нинка вынесла клетку с Керзоном в коридор аккурат когда Витя Амбал с разбега высадил