Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

ногой входную дверь во вторую левую и ввалился вовнутрь. Минуту спустя Витя с Фимой и Васечкой, марая ладони в рвоте и экскрементах, вынесли из комнаты Евдокию Ниловну на руках.

– Скорую, быстрее, скорую! – причитала Фира. – Ну звоните же кто-нибудь!

Телефонный аппарат был в коммуналке один и висел на коридорной стене между третьей правой и четвертой. Веня Топор метнулся, сорвал трубку, татуированными пальцами набрал 03.

– Колокольная, восемнадцать! – сипел в трубку Веня. – Быстро! Шевелитесь, лепилы гребаные! Матушка помирает, век воли не видать!

Евдокию Ниловну было не узнать. Лицо у нее посинело, дыхание с хрипом прорывалось сквозь судорожно сжатые дряблые старушечьи губы. Потеки рвоты заливали ветхую, задравшуюся до пупа ночнушку. Фекалии растеклись по тощим венозным ногам.

– В Мечникова везите, в Мечникова! – суетилась Фира, пока санитары вывозили Евдокию Ниловну на каталке. – Я с вами, я там работаю! В Мечникова, я сказала, к Рувиму Ароновичу!

Ночевать она не пришла, а появилась лишь наутро понедельника, изможденная, зареванная.

– Отмучилась, – сказала с порога высыпавшим в коридор соседям. – Рувим Аронович приехал, сам. Оперировал весь день и ночью. Не смог, не спас.

В среду Евдокию Ниловну отпели в Тихвинской церкви на Лиговке и отвезли на Волковское. На восточный участок, где вот уже два с лишним века хоронили православных священников. Рядом с отцом Елизарием закопали.

На девятый день на кухне собрались помянуть, как в январе бабу Нюру.

– Зачастила что-то к нам костлявая, – хмуро сказал, опрокинув стопку, Веня Топор. – Год, считай, только начался, а дважды уже погостила.

– Трижды, – уточнил Михаил Иосифович. – Еще Мордехай.

– Да, верно. Как бы ее, суку позорную, не привадить.

Патологоанатом на вскрытии поставил диагноз: полиорганное поражение, включая гастроэнтерит, артериальную гипотонию и цирроз печени. Точную причину поражения выяснить не удалось, и смерть Евдокии Ниловны списали на старость. Выяснить мог бы специалист, догадайся он исследовать осадок в стопке, из которой в День армии и флота покойная выпивала. Миколог легко распознал бы экстракт бледной поганки. Но микологов, как и орнитологов, в коммуналке на Колокольной отродясь не водилось.

* * *

Неделя, которую Керзон провел в первой правой, стала самой скверной в его долгой, перешагнувшей уже рубеж девятого десятилетия жизни. Даже годы ленинградской блокады, когда перед клювом маячила реальная перспектива угодить в суповую кастрюлю, были не столь отвратительны.

Керзон всем существом чуял угрозу и опасность, которые витали в воздухе некогда опрятной, ни соринки, ни пылинки, а ныне заваленной чемоданами, баулами и тюками крошечной комнатушки. Угроза была неотвратимой, а опасность – смертельной. Они были во всем. И в извлеченном из чемоданов с баулами пестром импортном тряпье. И в выуженных оттуда же целлофановых упаковках с капроновыми изделиями внутри. И в стопках перетянутых клейкой лентой прямоугольных предметов. И в пузырьках, флакончиках, тюбиках с порошками и жидкостями всех цветов и оттенков. И наконец, в самой обитательнице.

От Никитичны исходили такая густая угроза и такая насыщенная опасность, что Керзон, казалось, осязал их и обонял. Человеческой речи он не разумел и был способен лишь ее воспроизводить, но суть того, что бормотала себе под нос новая жиличка, улавливал.

– Чего пялишься, тварь? – уставившись на Керзона, цедила Никитична. – Думаешь, не доберусь до тебя? Ошибаешься. Это сейчас ты мне не шибко интересен, но настанет и твой день, не сомневайся. Никуда не денешься, сдохнешь. Чего вылупился, говнюк? Не веришь? Зря.

Керзон верил, еще как верил. К корму он на всякий случай не притрагивался. Даже воду пил скрепя сердце и к концу недели оголодал так, что едва не валился с жердочки.

– Ты будто с голодного края приехал, – удивлялся Васечка, в воскресенье принявший эстафету. – Вернее, прилетел. Вот это, я понимаю, аппетит! На-ка тебе добавку.

Насытившись, Керзон захлопал крыльями, защелкал клювом, заклекотал, но впечатления на Васечку не произвел. У Мордехая был хотя бы способ привлечь внимание, предупредить. Он этот способ применил и потому расстался с жизнью. Расстаться Керзон был согласен, но способа предупредить у него не было. Ничего у него не было, кроме фраз, которые он умел произносить и не умел связать в единое целое так, чтобы его поняли.

– А ну, послушай, – попросил Васечка, когда крылья у Керзона бессильно опали, а щелканье с клекотом стихли. – Как тебе это:

– Брежнев речь вчера толкал

В Доме пионеров.

Всех детишек заебал,

Бровеносец херов.

Керзон не ответил. Смолчал.

– Ну же, – подбодрил Васечка. – Скажи! Ну скажи же!

Керзон молчал.

– Брежнев, – подсказал Васечка. – Брежнев пи…

Керзон молчал. Он изо всех своих немощных попугайских сил пытался донести, что все изменилось. Что стало не так, как обычно, не так, как всегда. Он не мог. У него для этого не хватало мозгов.

– Не нравится, стало быть, – сделал вывод Васечка. – Ладно, послушай другой:

– Фильм я посмотреть хотел

Сержио Леоне,

Но с экрана лишь пыхтел

Злоебучий Леня.

Керзон молчал. Сказать «Брежнев пидарас» его сейчас было не заставить даже под страхом смерти. Но Васечка не понял опять.

– Ты прав, – уныло сказал он. – Говно стихи, что тут говорить.

Восьмое марта в високосном году выпадало на субботу, так же как двадцать третье февраля. За сутки до праздника порог коммуналки вновь перешагнул участковый. Но на этот раз вслед за ним вместо чемоданов с баулами двое грузчиков втащили полсотни разнокалиберных картонных коробок. А вместо новой жилички нарисовался бородатый толстяк из ЖЭКа. Он содрал перекрестившие вторую левую бумажные ленты, отпер входную дверь и гаркнул:

– Затаскивайте!

– Это чье же имущество? – подступился к коммунальщику Михаил Иосифович. – И на каком основании?

– На основании постановления жилищно-эксплуатационной конторы. Жить в этой комнате пока никто не будет. Она временно отводится для хранения бытовой техники.

Получасом позже участковый вручил ключ от новоиспеченного склада бытовой техники Никитичне, поздравил жильцов с наступающим и отчалил.

Наутро наступающий наступил. Праздновали, как обычно, на кухне. Выпивали, закусывали. Добрым словом поминали покойных. Пели. Разошлись раньше обычного. Как-то так получилось. Настроение, видимо, было не то.

В воскресенье Керзон переехал от Васечки к Буберманам. Он едва не трясся от страха, когда клетку водворяли на новое место. Беда была близко, на пороге. Керзон точно, наверняка знал, что она вот-вот придет. Только не знал к кому.

В воскресенье, однако, никакой беды не случилось. И в понедельник. А во вторник на исходе смены сообразил на троих, но не поймал градус, а лишь разомлел Коля Матрос. Поэтому, вернувшись на Колокольную, выудил из общественного холодильника заветную. Заначенную на подобный случай, едва початую «3,62».

– Ебнем, – сказал Коля, отсалютовав своему отражению в зеркале. – За все хорошее!

Он залпом опорожнил набульканный до краев граненый стакан. Занюхал рукавом, покурил и набулькал в стакан остатки.

– Между первой и второй, – сообщил отражению Коля, – перерывчик небольшой.

Он залпом махнул. Забросил в рот закусь. Прожевал, но проглотить не успел. Кровь внезапно прилила к лицу. Голова закружилась, лоб пробило испариной, руки ослабли. Коля подавился