Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

стул с пластмассовой спинкой. Слева от стула виднелся край кровати; он терялся в полутьме у противоположной стены. Там угадывались еще очертания прикроватной тумбочки; ее венчала лампа с цилиндрическим абажуром. За лампой, в углу комнаты, приютилась темнота.

Приютилась. Или, может, поселилась. Темнота сидела в этом углу пушистым шариком. Прямо под потолком. Шевелила ножками. Пробовала воздух на вкус.

Окошко «зума» и так уже было растянуто на весь экран. Дальше некуда. Она наклонилась вперед, всмотрелась, заставила себя улыбнуться. Что за глупости, в самом деле. Темно, качество дурное, вот и все… Но она всматривалась, упрямо всматривалась, не в силах оторвать взгляд.

В динамиках ноутбука щелкнула дверная ручка. Миг – и в кадре опять появился Коля со смешной кружкой в форме собаки. Блюи, вспомнила она. Этого смешного голубого песика звали Блюи, и Коля говорил, что Женька могла бы по Блюи учить английский.

Сын занял опять свой стул, поставил перед собой кружку и с явным удивлением спросил:

– Ты чего?!

Она отодвинулась от экрана. «У тебя в углу что-то сидит», – чуть не ответила Марина Константиновна и сразу мысленно себя отругала: чего доброго, решит еще, что мать с ума сошла. Лучше так:

– Может, включишь лампу? Вредно в темноте…

– Да прям, – ответил Коля.

– Ну пожалуйста. Вот ту, за спиной.

– А? – Он оглянулся через плечо. Его затылок дрогнул. Обратно к камере Коля повернулся уже медленнее; его лицо выражало легкое недоумение. Уже рассеянным голосом он проговорил: – Да она перегорела. Слушай, секунду, я, наверное, прикрою дверь…

– Хорошо! – быстро сказала Марина Константиновна, и сын, улыбнувшись, привстал со стула и потянулся к сетке.

Из темного угла выстрелило черное копье.

Его дрожащий кончик ткнулся в Колины волосы. Зацепился. Пушистый темный шар – теперь уже несомненно реальный – подтянулся по этой черной струне, разлился по Колиной шевелюре, обрушился водопадом, обволок голову. Чернильные струйки побежали в уши, глаза и нос.

Сын рухнул обратно на стул.

– Коля! – не своим голосом вскрикнула Марина Константиновна.

Он застыл. Его руки странно подрагивали, будто в судороге. Темнота, осьминогом оплетая его голову, рвалась внутрь. Плотная, жидкая, она казалась хищной каплей нефти.

Рука дернулась к экрану в тупой надежде соскрести с лица сына черное. Опомнившись, Марина Константиновна схватилась за лежавший рядом телефон и набрала 112. Поднесла к уху. Потянулся долгий, бесконечно долгий гудок. На экране пушистый комок мрака беззвучно бился в Колины губы.

«Что я делаю?» Российская полиция не поможет. Она отняла трубку от уха, отменила звонок. Руки тряслись. Мелькнула мысль позвонить мужу: Марина Константиновна знала, что он ей поверит. Но что он может сделать такого, чего не сделает она сама?

Коля издал странный захлебывающийся звук. Марину Константиновну охватило безумное режущее чувство абсолютной беспомощности.

– Я тут, Коля, я тут, – прошептала она. – Сейчас, сейчас. Господи. Боже! Помогите ему! Хэлп!!! – громогласно заорала она в монитор. Так, что сама себя услышала с того конца.

Спина Коли выгнулась дугой. Одна рука громко ударилась о край стола. Темнота чуть-чуть надулась, потом резко сжалась. Так пульсируют медузы. Пушистое щупальце ушло еще на полпальца в ухо. Губы Марины Константиновны продолжали что-то выкрикивать. Но какой-то полный холодной ярости зверь внутри нее заставил свернуть окошко «зума» и открыть браузер. Пальцы отбили по клавиатуре: «как позвонить в австралийскую полицию из-за границы».

Гугл выдал номер. «+61» и еще десять цифр. Десять! Она опять взялась за телефон. Гладкий корпус айфона выскользнул из вспотевших рук, ударился о линолеум где-то внизу. Марина Константиновна наклонилась, подняла трубку, выпрямилась вновь и вбила номер. Плевать, что у нее английский уровня начальной школы. Она знает адрес. Она своей рукой его писала на открытках и посылках с белорусскими конфетами. Она сумеет его продиктовать, и все будет хорошо, потому что там, на месте, кто-то появится, кто-то сделает все, чего не может сделать она.

Марина Константиновна прижала трубку к уху. Пошли гудки. Она метнула курсор мышки к красному крестику в углу экрана.

– Мама?

Она вскрикнула. Щелкнула. Браузер закрылся. В ухе все еще пели гудки.

С экрана пялился Коля.

Лицо чистое, лоснящееся, свежее.

Угол за плечом посветлел.

Нормальная комната. Здоровый сын. Только последний, отстающий черный хвостик скользнул в ноздрю.

В ушах зазвучала гладкая английская речь:

– You have reached Australian Federal Police…

– Мама, положи трубку! – весело сказали сыновьи губы.

Марина Константиновна сбросила звонок.

Коля поднял кружку. Весело улыбался пузатый Блюи. Улыбнулся и Коля. До ушей. Сын отпил дымящегося чаю и даже не поморщился. Он поставил кружку обратно на стол и с интересом осмотрел собственные пальцы. Согнул. Разогнул. Поднял на мать глаза. В них отражался экран компьютера. Дрогнула щека: будто под ней что-то провернулось.

– Скоро увидимся, мама! – довольно проговорил он. – Скоро увидимся. Я так скучаю по Женечке, мама. Я хочу потрогать ее лицо. Здесь слишком много солнца, мама, слишком, слишком много. До скорой встречи. Скор-рой! Рой! Гудбай!

Звонок завершился.

Марина Константиновна, до боли в пальцах вцепившись в край стола, бездумно шарила взглядом по рабочему столу компьютера. Глаза неизменно возвращались к нижнему правому уголку. Семнадцатое декабря. До долгожданного приезда Коли оставалась неделя.

Где-то за окном кричали, катаясь с горки, дети.

Тварь № 5. Майк Гелприн. Коммуналка

Первого января 1980-го, через час после боя курантов, за праздничным столом схватилась за сердце, обмякла в инвалидном кресле и умерла Анна Петровна Кочубей. Ее смерть стала той самой трагической точкой, которая разделила события в коммуналке на Колокольной на «до» и «после».

Керзон знал покойную с тех пор, как ее, пятнадцатилетнюю сорвиголову и акселератку, еще звали Анютой и журили за взбалмошность и своенравие. Знал и когда звали уже Аннушкой, а попрекать стало некому, потому что родня, успевшая эмигрировать, читать нотации и реприманды больше не могла, а не успевшая – тем паче, поскольку пошла под расстрел. Знал и когда начались война и блокада, а Аннушка превратилась в Анну Петровну. И когда по окончании войны имя из обращения выпало, и потом, когда выпало отчество. В первый день нового, 1980 года Керзон вот уже три четверти века как знал свою ровесницу, умершую в инвалидной коляске за праздничным столом бабу Нюру.

– Большое гор-р-ре, господа, – сказал Керзон, когда бабы Нюры не стало. – Гор-р-ре.

Сам Керзон помирать пока не собирался, потому что был попугаем породы амазон, а значит, мог протянуть еще лет эдак полста. А знал он покойницу потому, что его вместе с черепахой по имени Чемберлен Анюте на пятнадцатый день рождения подарили. Оба подарка символизировали долголетие, но Чемберлену долголетия не досталось, потому что в 1942-м из него сварили черепаховый суп. Керзон, несмотря на сомнительную съедобность, на очереди в суп стоял следующим, но его Анне Петровне удалось отстоять.

Единоличной собственностью бабы Нюры Керзон быть перестал в середине семидесятых, когда та обезножела и пересела из старинного, вычурного, жутко