Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Какая ерунда.

Она отвернулась.

В проеме окна сияло голубое небо.

В лавке, куда его притащила Кондо, было темно и пахло тошнотворно сладко. Летом шестнадцатого над отбитыми у австрийцев окопами парил точно такой же запах. Его источали почерневшие трупы, вмятые в никогда не высыхающую грязь. Мясные мухи устроили себе знатное пиршество. Голова у Петра кружилась, живот выворачивало наизнанку – он останавливал как мог застрявший в горле сгусток. При подчиненных ротмистр не должен был показывать слабость. Здесь, в лавке, кроме него и Кондо никого не было, но он пока держался.

По стенам, убранным темной тканью, было развешано множество картин, картинок, замысловатых масок, полок с разномастными склянками и банками. На полу лежали шкуры и ковры. Под потолком крокодилье чучело скалило острозубую пасть. Сам потолок потерялся во мраке.

Портьеры вдруг медленно разъехались, и вошла невысокая женщина. Она была в красном бесформенном балахоне, странно и даже как-то неаккуратно расшитом блестящими нитями и бисером, в широком вороте виднелась обнаженная грудь. На голове тюрбан или намотанное полотенце – Петр не разглядел.

В отличие от Кондо и других черных, увиденных им в Новом Орлеане, кожа женщины была почти такой же светлой, как у него самого. Но все остальное – крупные губы, нос, округлость форм, высокий выпуклый лоб – не оставляли сомнений: она была негритянкой. Ярко сверкали глаза, но белков не было видно – зрачки, чернее черного, плавали в розовом с паутиной кровавых прожилок.

– Мадам Лаво… – еле слышно прошептала Кондо, то ли представляя женщину Петру, то ли приветствуя ее.

Он кивнул. Женщина села на стул, которого Петр не заметил раньше, и уставилась на него своими розово-черными глазами.

Кондо что-то сказала – какой-то набор смутно знакомых французских слов, из которых Петр уже привычно ничего не понял. Мадам Лаво кивнула едва заметно, не сводя с Петра страшного взгляда. Кондо вдруг бухнулась на колени и поползла к ногам женщины, отклячив бесстыдно округлый зад. Приблизившись, вытянула шею, подставляя косматую голову. Мадам Лаво опустила на лоб Кондо маленькую ручку с маленькими пальчиками, унизанными кольцами. Кондо запрокинула голову, утробно захрипела, по телу ее пошла судорога.

– Чего ты хотел? – спросила на чистейшем французском мадам Лаво, не убирая руки с лица Кондо.

Голос у нее был мощным, глубоким, пронизывающим. Словно миллионы паучьих лапок разом побежали к Петру. Женщина наклонилась, края балахона разошлись сильнее и полностью обнажили аккуратную стоячую грудь с коричневой точкой соска.

Петр откашлялся, отгоняя бессовестный морок.

– Я хотел бы узнать, кто убил моего друга, – сказал он. – Белую Рыбу.

– Нет, – ответила мадам Лаво.

– Почему? – спросил Петр.

Не то чтобы он на что-то надеялся – он никогда не верил в гадалок и всю эту шарлатанскую чушь, – но ему было интересно. Он держался за этот свой интерес, за свои вопросы, иначе его стошнило бы. Прямо на эту женщину, ее балахон и распростертую перед ними Кондо.

– А Джуд, кто он? Зачем он таскал меня по городу? Что это было?

Женщина вдруг засмеялась. Балахон почти сполз с ее плеч. Судороги, которые били Кондо, усилились – ноги заколотили по полу. Из носа и ушей у нее текла кровь.

– Что ты с ней делаешь? Перестань! – Петр захотел ударить сидящую перед ним женщину. Свалить ее со стула ударом кулака. Дать по довольной смеющейся роже.

Ему было мерзко от всей этой заморской вымороченной чертовщины. Мерзко от этого чужого мира. Липкого гниющего мира. Бедный Рыбников, как он тут жил?

Взметнулась тонкая рука, увитая браслетами. Женщина дунула себе в сжатый кулак, и на Петра полетела блестящая пыль. В носу защипало, перед глазами поплыло.

– Мертвецы в твоей северной стране – они какие?

Миллионы паучьих лапок уже бежали по нему.

Петр упал, вытянулся рядом с Кондо – руки и ноги не слушались.

Мадам Лаво выскользнула из своего балахона. Абсолютно голая, она зависла над ним, неожиданно оказавшись очень большой, просто огромной…

Двое голых по пояс чернокожих бодро махали лопатами. Во все стороны летели комья земли.

Петр поежился. Его пробирал холод, хотя на дворе парило нещадно. Спины копателей были мокрыми от пота. Буграми ходили мускулы.

Народу собралось много. Женщины, мужчины, толпа ребятишек. Впереди, под вязом с налипшими на него гроздьями мха, расположились четыре негра в костюмах и шляпах, с инструментами в руках. Их Петр видел тогда, в кабаке, – это был джаз-бэнд. Труба, кларнет, гитара и круглый большой барабан. Босые женщины, задрав юбки, танцевали в коричневой пыли.

– В первый раз вижу такие похороны, – шепнул Петр, наклонившись к Кондо. Та тряхнула головой, ее бедра подрагивали в такт музыке.

Рабочие выскочили из вырытой ямы. На их место опустились несколько парней с веревками в руках. Черный священник зашелся в сумбурной скороговорке.

Наконец на поверхности показалось тело, завернутое в цветную ткань, перетянутую веревками.

Музыканты заиграли интенсивнее, босые женские ноги остервенело стучали по голой земле.

Тело погрузили в хлипкую повозку, за ней встали музыканты, священник, женщины, зеваки. Петр пристроился в середине колонны. Он потерял на миг Кондо, а потом увидел ее голубое платье среди танцующих.

Колонна тронулась. Всхлипнул кларнет, труба взмыла в прижатые к земле серые облака.

Петр хотел похоронить Рыбникова по православному обычаю. Если бы он мог на что-то влиять! Удивительно, но Рыбникова, Белую Рыбу, музыканта со скрипкой, тут уважали. Если не сказать больше. Местные не отдали тело полиции. В то же раннее утро, как нашли, закопали в земле. А через три дня вот выкопали и собирались перезахоронить на каком-то специальном кладбище. Li va swing back taptit, так объяснила Кондо. Что Петр понял примерно как «скоро он вернется к нам».

«Не хотелось бы», – подумал он, памятуя о ночной встрече с призраком Рыбникова, затянутым в портупею.

Процессия двигалась на удивление быстро, обрастая все новыми людьми. И Петр уже не мог разглядеть Кондо среди танцующих. Видел только облако пыли и слышал плач кларнета. Постепенно Петра оттерли куда-то в сторону. Старый негр смачно плюнул ему на спину. Широкая негритянка толкнула. В итоге его выкинули из колонны. Он пробовал вернуться, но в ответ получал пинки и удары. Петр замер в растерянности, наблюдая, как процессия удаляется от него мимо хлипких дощатых лачуг и длинных бараков.

Несколько крепких мужчин внимательно рассматривали его. Петр почувствовал угрозу. Мужчины сидели на ступенях барака. Один привстал, в руках его была палка.

Поджарый пес у стены оскалился, явно собираясь вцепиться Петру в лодыжку.

Петр медленно вытащил револьвер, расчетливо прицелился и пальнул в пса. Тот заверещал, крутанулся, а потом замер – только одна лапа подрагивала. На звук выстрела выглянули мальчишки – полуодетые, с круглыми глазами и животами. Петр демонстративно откозырял им и пошел прямо на мужчин.

Десяток внимательных глаз проводили его взглядами. Он шел дальше,