Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

кровавый сгусток на пол. Внутри одновременно бурлила ярость и происходил лихорадочный поиск на ответ, как же он так вляпался. Человеческое сердце в его походном саквояже. Свежевырезанное.

В рту было солоно. Он снова сплюнул.

– На нем написано, что это сердце белого?

Толстяк шагнул к нему, сжимая в руке маленькую, не больше ладони, дубинку. Длинный схватил Петра за волосы:

– Если клан узнает, что в квартале Треме пришили белого парня, тут начнется огонь, мальчик!

Толстяк замахнулся.

Грохнула дверь, и толстяк раздраженно обернулся. Тут же сник, как сдутый шарик, и бросил дубинку на стол. Длинный отпустил голову Петра, и тот смог разглядеть входящего.

В проеме двери стоял очень худой и высокий негр в полосатом темно-фиолетовом костюме и блестяще-перламутровой жилетке. На ногах – лакированные туфли, на шляпе – лимонного цвета лента. Из-под шляпы торчали косицы неопрятного вида, а улыбка поблескивала золотыми клыками. Табачный дым потянулся к выходу и теперь окутывал негра полупрозрачным туманом.

Негр задвинул увесистую речь, в которой чуткое ухо Петра вылавливало только случайные французские слова. Но остальные, похоже, всё прекрасно понимали.

– Шит, – буркнул толстяк. – Убирайся! Попробуешь уехать из города – засуну в камеру.

Фиолетового негра звали Джуд. Больше он ничего не сказал. Просто пошел прочь от полицейского участка, а Петр потащился следом, как собачонка на веревке.

Дома и деревья плавились от жары. Вдали загудел пароход, и Петр вспомнил, что он всего как сутки в Новом Орлеане.

Они шли, и каменные дома, увитые чугунными решетками, с выпирающими грудью балконами попадались все реже, и все чаще попадались обычные – облезлые деревянные, хотя и с двумя этажами.

Негр-подросток в соломенном канотье и белоснежной рубахе отплясывал на углу. Босые ноги выписывали замысловатые кренделя, негр пел на французском про то, что Нью-Орлеан – это река забвения и скоро она затопит все вокруг. Пальцы ног у подростка были разбиты в кровь. В мясо.

– Куда мы идем? – спросил Петр.

Они все дальше углублялись во внутренности города по широким и грязным улицам, и встречные торопливо убирались с их дороги, а одна красивая креолка в пышном платье с кружевами и белым тряпичным зонтом в руке вдруг упала и стала извиваться прямо в коричневой пыли. Джуд как ни в чем не бывало перешагнул через нее своими длинными ногами.

– К дому Белой Рыбы, – спустя долгое время, когда Петр уже весь измаялся от удушающей влажной жары и истек семью потами, ответил он.

– К Рыбникову? Это он вас послал? Черт возьми, я не понимаю, как это сердце оказалось в моих вещах!

– Белая Рыба умер.

Джуд вышагивал по улице дальше, а Петр остался стоять на месте, пригвожденный неожиданной и страшной новостью. Он снял шляпу, и солнце ожесточенно вцепилось в темя, делая постоянную головную боль почти невыносимой. Огляделся.

Тонконогий мальчик лил из кувшина воду на руки седому мужчине. Женщина в юбке жгучих цветов развешивала постиранное тряпье на прогибающейся до самой земли веревке. От лавки мясника шел тошнотворный запах, кто-то убрал штору на входе и выбросил на улицу длинный лоскут шкуры с налипшим остатками сала. Две белые чайки спланировали сверху и принялись рвать друг у друга этот лоскут. Из-под деревянного настила выскочил всклокоченный котяра. Чайки взметнулись с истерическим криком. Котяра утянул освобожденный лоскут под тротуар. Штора упала, увлекая за собой десятки жирных золотистых мух.

Негр терпеливо ждал. Казалось, что табачная дымка, окутавшая его еще в полицейском участке, так и осталась при нем. Как мантия.

– И как же он умер?

– Ему вырезали сердце.

В мясной лавке кто-то закричал, и из-под шторы выскочил на улицу все тот же котяра, волоча красноватый шмат мяса. Следом полетели проклятия, ботинок без каблука и орава мух.

«Хорошенькое дело! – размышлял Петр. – Рыбников мертв, убит, у него вырезано сердце. Сердце нашли в моем саквояже. Именно поэтому толстяк-полицейский говорил про сердце белого. Получается, они думают, что это я убил Рыбникова и вырезал ему сердце».

Петр попробовал вспомнить, чем кончился вечер. Попытка отозвалась новым приступом пронизывающей головной боли.

Он вспомнил только серое небо, снежную равнину, березы, храп лошадей, грязные пятки повешенных. Завыл ветер, и Рыбников, бледный как смерть, с бесшабашными васильковыми глазами, улыбнулся ему сквозь холод и серую кутерьму.

Петр честно спросил себя и честно ответил: «Мог ли я убить Рыбникова, пребывая в пьяном мороке? Да. Вырезать сердце? Нет».

Оглядел комнату. Значит, здесь последние два года жил штабс-капитан Рыбников, дворянин, палач со скрипкой, Белая Рыба, скрипач в джаз-банде из самой задницы Нового Орлеана. Он потрогал кровоподтек под левым глазом. Подмигнул своему отражению в мутном зеркале. Больно.

Джуд тогда довел Петра до расползающегося дома на сваях, по стенам которого ползли черные языки плесени.

– Здесь жил Белая Рыба.

Запустив его в комнату, Джуд сразу куда-то исчез, испарился.

На удивление, тут был водопровод. Петр тщательно умылся из-под крана теплой вонючей водой. Лицо, шея, пару пригоршней под рубаху – освежить подмышки. Потом сунул голову под тоненькую струю и долго так стоял, ощущая, как ленивые ручейки стекают по спине.

Фу-у-ух!

Нырнул лицом в сухое полотенце.

Поймал вдруг в чешуйчатой амальгаме зеркала чье-то черное лицо. Дьявольское, перекошенное лицо с пылающими белками глаз и ртом, полным скалоподобных зубов.

Резко развернулся.

– Не дергайся! – Уверенные пальцы стали вмазывать вонючую мазь ему в щеку. Чуть щипало.

– Что это? – спросил Петр.

– Лучше тебе не знать.

Кондо отерла пальцы о полотенце, висящее у него на плече. Потом отошла к окну. На ней было то самое простое голубое платье, что и вчера, – с открытыми плечами, чуть выше колен. Босая, на щиколотках налипшая грязь. Волосы, казавшиеся вчера шапкой черно-мелких кудряшек, заблестели в солнечных лучах и вдруг перекинулись тускло-рыжими.

– Ты будешь жить у него в комнате? – спросила она.

«Дернешься из города – засуну в камеру». Так сказал неприятный толстяк в полицейском участке.

– Он умер. Так говорят, – сказал вместо ответа Петр.

– Тут никто не умирает.

Он действительно решил остановиться в комнате Рыбникова. Сначала кружил по ней, натыкаясь на углы, пробуя спрятаться от дергающей боли в висках и от глупых мыслей. Совался в пыльные закутки. Перебирал вещи. Вдыхал чужие запахи – одеколона, гуталина, канифоли. На досках около кровати чернело пятно.

– Его здесь убили? – спросил Петр у Кондо.

Та пожала плечами и скривилась. Она сидела на подоконнике, взобравшись на него с ногами. Черные ляжки поблескивали под съехавшим платьем. Он подошел ближе.

– Ты с ним была в этот момент?

– Белая Рыба ушел с другом.

Влажные от пота плечи опустились, невесомая ткань натянулась на круглой груди.

В потертом комоде он нашел бутылку красноватого рома и стопку писем. Ром случился как нельзя кстати. А письма…

«милая моя Глашенька! Этот климат губителен для тела и духа русского человека»

«передавай привет Анастасии Павловне»

«поцелуй Витюшу, непременно скажи ему, что вчера я видел настоящего крокодайла, только зовут их