Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Домо-о-о-ой-е-е-его-о-о-ор! – издевательски тянется за спиной.

Он рыдает, но бежит, пока сзади не смолкают утробные крики и хруст веток. Пока впереди, среди деревьев, не показывается высокая бетонная стена.

Он смог.

Из последних сил Егор забирается на растущее рядом дерево, хватаясь за ветки и цепляясь разодранными ладонями за кору. Поднимается достаточно высоко, чтобы заглянуть за стену, – но сквозь листву не видно, куда прыгать.

Снизу уже вновь слышится заевшее «Его-о-о-ор», шелестит трава под чьими-то шагами, и тогда он решается.

Оттолкнувшись как можно сильнее, прыгает через стену, царапаясь о ветки и ударяясь ребрами.

Ногу пронзает боль. Егор мычит, но вместе с тем радуется: он смог, он перепрыгнул, он выбрался! Нога, кажется, вывихнута и двигается с трудом, но все неважно. Осталось только…

Он поднимает взгляд – и замирает.

Смолистая, выжженная земля обступает его со всех сторон. Небо заволокло тошнотно-зеленым, сквозь свернутые спиралью тучи вспыхивают красные огни. Безжизненная равнина кишит тварями – белесые, желто-бурые, зеленоватые, с тысячами зубов и десятками ног, они переваливаются, ковыляют, оборачиваются. Вылезшее на небо солнце над Егором скалится, жарит еще сильнее, пока он смотрит на дергающихся длинноруких тварей, которые приближаются, распахивая арбузные пасти.

А за спиной, за бетонным забором, словно обернутый в облачную вату, глухо надрывается чижик.

Тварь № 6. Мирон Высота. Бег

Новый Орлеан, 1925 год

– Петр Лексеич! Петруша! Да вот же я!

Петр огляделся – вокруг все шевелилось потревоженным муравейником. Мелькали черные, смуглые, красные взопревшие лица. Скользили рыбами потные гладкие спины. Гуляли по рукам тюки, мешки, чемоданы, деревянные ящики. Носились сумасшедшие чайки. Стонали у причалов пароходы и лодки, скрипели ванты, дымили всевозможные трубы, и над всем этим полыхал чудовищно багровый закат.

– Ротмистр! Ну что ты, ей-богу! Потеряшка какая. Здесь я!

В этом закатном сказочном мельтешении вдруг всплыла знакомая физиономия, совершенно славянская, с васильковыми, чуть навыкате глазами.

– Господин штаб-капитан, ваше благородие! – козырнул Петр.

Встречающий его Рыбников довольно расхохотался.

Друзья обнялись, и глаза Петра неожиданно для него самого наполнились слезами.

– Что ты, что ты! Перестань.

Петр пару раз моргнул, слезы мигом высохли на теплом ветерке, и Рыбников, ни секунды не мешкая, потащил товарища в сердце города, прочь от стонущих причалов.

– Вот, Петя! Орлеан! И это не тот тщедушный его французский собрат, нет! Я там не был, однако уверен. Да! Это Америка! И это Новый Орлеан! А по мне, так единственный в своем роде. Страшный городище, доложу я тебе, друг мой. Нигде в мире меня не настигало такое состояние восхищения и отвращения одновременно. Этот город – что твоей кухарки слоеный пирог. Нет! Это город-кракен! Настоящий Левиафан! Смотри, вот его каналы – это как есть щупальца. И в каждом из них по утрам находят труп. Поверь мне! А то два. Да это место, где правит сам дьявол. Если он еще есть. Бога, как я понимаю, большевики уже отменили. Эх, Петруша, знал бы ты, какое это счастье – говорить с кем-то по-русски! А ты, ты-то сам как?

– Как Наполеон: бежал из России, покорял Европу. В обратной, правда, последовательности.

Рыбников моментально помрачнел.

– А живешь где?

– Нигде. Харбин, Каир, Белград, Берлин. В Париже пробовал осесть, – ответил Петр, на которого напала вдруг темная меланхолия.

Еще ему стало стыдно своих слез при встрече, он злился на себя и даже почему-то немного на Рыбникова. Вспыхнувшая головная боль пронеслась пулей от затылка до лба, замерла и притаилась в районе правого виска.

Рыбников уверенно тащил его за собой в круговорот людей. Вокруг громоздились фигуристые дома. Набрякшие облака отливали красным. Большая вода, давно, казалось бы, оставленная за спинами сторожить пароходы и лодки, вдруг вспенивалась под ногами вонючими каналами. Ее тошнотворно-гнилостный запашок вился тут же, тек по каменной кладке, оседал на лицах встречных, прел в складках одежды.

Парило страшно!

Стоило свернуть в проулки, как город перекинулся. Город-обманка. Сладкий морок. Блестит чешуя на голых ногах бродяг, сидящих прямо на мостовой. От бурлящих кастрюль идет крепкий рыбный дух. Сушатся навроде портянок осьминоги на веревке. Из волос укутанных в розовое и голубое проституток растут щедро перья и вуали. А тощий, как доска, смуглощекий креол украдкой показал Петру нож.

Чудный городок.

– В Париже, да, пожил, – продолжил Петр громко, когда город, окончательно обнаглев, стал оттирать его от товарища куда-то к вонючей канаве. – Хлусевича видел. И Ольгу Земскую.

– Да?! Оленька? И как она?

Рыбников комично суетился, шел то справа, то слева, забегал вперед, взмахивал то и дело рукой, как бы на что-то указывая. На нем был странно широкий льняной, перемазанный пылью костюм, весь мятый и в пятнах. Петр искоса поглядывал на бывшего боевого товарища. Изменился, да. Тяжелые щеки, осоловелые глаза, усы унылой подковой, плохо выбритый подбородок, и только спина, как обычно, прямая, выдает былую офицерскую выправку.

– Хлусевич работает таксистом, представляешь?!

– Князь?

И Петр принялся рассказывать какие-то нелепые случаи из жизни парижских эмигрантов, только чтобы Рыбников забыл свой вопрос про Оленьку. Язык не поворачивался сказать, что Ольга Земская, когда-то подававшая надежды в М-ом императорском театре, теперь просто блядь. Содержанка, переходящая из рук в руки с завидной регулярностью.

Спустя час метаний в душной толпе они зашли в какой-то изрядно потрепанный бар. Устрашающе черный громила на входе радостно кивнул и приятельски потрепал Рыбникова по плечу.

Уселись за шаткий стол.

– Ты же не устал?

Петр не устал, но вязкая душная жара и тоненькая, как ниточка, боль в голове причиняли ему неудобство.

– Что это за место? – спросил он и огляделся.

Липкий стол. Липкий дощатый пол. Липкие взгляды со всех сторон. Вокруг них не оказалось ни одного белого.

– Это «Фанки Батт», – ответил Рыбников и, подхватив из рук подошедшего негра бутылку рома, резво наполнил два стакана. Следом на столешнице как бы сама собой нарисовалась дымящаяся тарелка с густым красным супом.

– Поешь. Я тут играю, ты не поверишь. Эх, знал бы мой учитель скрипки Яков Моисеевич Мозель, где и с кем будет играть его далеко не самый худший ученик! А главное – что. Ну, за встречу, дорогой.

– Скажи спасибо, что у тебя есть какой-то практический талант.

Петр опрокинул в себя желтоватый шкалик рома. В нос шибануло сладким, в глазах защипало.

– Закусывай, Петенька, закусывай. Это рыбный суп. Хорошее средство от похмелья. И до похмелья. Можем себе позволить. Я боевой офицер, русский дворянин, играю с черномазыми их бесовскую музыку в этом чертовом городишке. Не удивлюсь, если мы с тобой на тыщу верст тут единственные русские.

– За что же тебя сюда взяли? Прям так прекрасно играешь? Своих не имеют игрунов?

– За мою историю. Все хотят послушать Белого Вешателя.

– Почему вешателя?

Петр отправил в рот ложку горячего супа и чуть не поперхнулся. Он вдруг вспомнил. Через густую атмосферу бара, сладковатый запах пота, мочи, одеколона, поверх хриплых голосов