Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

и визгливых стонов, сквозь все это экзотическое насыщенное великолепие вдруг отчетливо проступило бескрайнее белое поле с островком березовой рощи, и испуганный храп лошадей, и совсем другой штабс-капитан Рыбников – моложе, злее, вот он машет смычком и кричит: «Вешай!» Тянется вдоль берез вереница виселиц. Болтающиеся тела, судороги, скулеж умирающих, и над всем этим визгливый вой. Палач со скрипкой – так его звали. Вешатель.

Рыбников с интересом прочитал на лице товарища разыгравшуюся трагедию воспоминаний.

– Было дело, да, – сказал он и допил свой стакан единым махом.

Петр последовал его примеру. Ром прокатился по горлу и ухнул бомбой в желудке.

– Хух! – выдохнул Петр.

– А я привык, – грустно сказал Рыбников.

Они помолчали.

– А до меня дошли слухи, что Оля Земская умерла, – вдруг сказал Рыбников.

«Можно и так сказать», – подумал Петр. И ответил:

– Сейчас слухи доходят быстрее, чем пароходы. Я видел ее месяц назад.

Петр тогда занял у нервной, с дрожащими от кокаина пальцами бывшей балерины деньги на поездку в Америку.

– И Хлусевич умер, – думая о своем, добавил Рыбников. – Эмиграция – это смерть, Петенька. Мы все ходячие мертвецы.

Черные змеи вдруг обвили Рыбникова за плечи. Одна по-хозяйски заползла под пиджак и рубашку. Рыбников замер, как кролик, и на лице его растеклась улыбка ребенка.

– Познакомься, кстати. Это Кондо.

Гибкая негритянка опустилась на соседний стул – голоногая, голорукая, с влажными губами и огромными маслинами глаз. Она была дьявольски красива, эта Кондо. Рыбников подмигнул.

– Что с твоей рукой? – спросила она по-французски у Петра.

– Война.

Кондо положила свою руку на его и провела пальцем по вздутой коже, обрубку пальца. Петр потянулся за своей перчаткой, но Кондо схватила ее первой и бросила в зал. Рыбников смотрел на эту пантомиму и улыбался, а потом подмигнул: привыкай.

Бар постепенно наполнялся людьми. Гомон, стук башмаков, смех. Загрустил контрабас на сцене-подиуме. Взвизгнула труба и тут же погасла.

На столе вдруг оказался пошарпанный футляр. Рыбников бережно извлек оттуда скрипку, аккуратно отер корпус рукавом.

– Что же ты им играешь? – спросил Петр.

Рыбников не ответил. Он прошелся по струнам, подтянул колки, постучал ногтем, прислушался. Черты его лица заострились, появилась некрасивая ухмылка.

– А знаешь, Петруша, если вешать человека на рояльной струне, то процесс будет мучительно долгим, – сказал Рыбников. – Естественно, мучительно долгим не для всех.

– Перестань, – попросил Петр и, чтобы отвлечь товарища, нарочито весело спросил: – Как тебе эмиграция все-таки, а? Можно приспособиться?

Рыбников зло глянул исподлобья:

– Никогда. – А поднимаясь, добавил: – Приспособиться, наверное, можно, но привыкнуть и смириться – никогда. Потому что… потому что если ты привык, то это уже не ты.

Рыбников легко влился в круговерть из людей, то тут, то там мелькал его костюм, потом завизжала скрипка, и окружающее вдруг распалось на осколки. Черные потные лица, васильковые глаза навыкате, снежное поле, табачный дым, бутылки, бабочка на толстой шее трубача, вееры, задранные платья, начищенные до блеска ботинки, улыбки, оскалы зубов, опрокинутые стулья.

Ром расползался по телу, и Петр постепенно погружался в вязкое бездумное состояние. Рыбников исчез, целиком растворился среди ярких тряпок и резких звуков. Музыкальный темп все нарастал, и бешеная какофония набирала обороты. Петр не понимал, что это за музыка такая – одновременно похожая на надоедливое жужжание шмеля и шум речных перекатов. Рокот, гром, визг, вопль. Нет, нет. Такого добра нам не надо.

Окружающим нравилось. Человеческие фигуры ломались, под потолком плыл дым. Петр разглядел черную женскую ступню. Ступня по-хозяйски лежала у него на коленях. Черные пальчики – тонкие, длинные, обломанные ноготки, налипший мусор, серые пятнышки мозолей – сжимались и разжимались. Петр ухватил черные пальчики, ухватил и сжал. Кондо, сидящая перед ним на качающемся стуле, тряхнула головой. «Как кобыла», – пьяно подумал он. По ее длинной шее стекали капли пота.

Музыка гремела. А он пил жгучий, невкусно приторный ром и вдыхал пот сотен тел. Людское месиво перед ним дрожало единой студенистой массой. Скрипичная мелодия вдруг отделилась из общей, разорвала черную ночь и вознеслась к болтающейся в петле луне…

Он проснулся в луже пота – влажный, выпотрошенный. Отовсюду шел белый свет. Отодрал прилипшую к телу простыню. Где он?

В мутном светлом пятне увидел черную женщину.

– Кондо? – позвал он.

Зрение постепенно пришло в норму, и он разглядел массивную спину и круглый зад, потом появилась вторая женщина, еще больше и толще, с замысловато закрученным полотенцем на голове. Женщины над чем-то смеялись и показывали на него пальцами.

– Вставай, вставай! – по-французски сказала третья вошедшая, почти старуха, со стекшим на шею и плечи лицом, но тоже круглозадая и губастая.

Он быстро оделся, стыдливо отворачиваясь. Где он? В том самом баре? В комнатах наверху? Рыбников – сволочь! Бросил его!

Саквояж его был тут же, штаны валялись на полу, и Петру было неприятно, что он, весь такой липкий и беззащитный, стоит тут под женскими взглядами, на белом свету. В ворохе простыней алело большое пятно – засохшая кровь. Он ощупал себя, раны не нашел и задумчиво уставился на постель.

Одна из женщин принялась мыть пол – подоткнула юбку, обнажив монументальные ноги с круглыми коленями. Потянуло тиной, и коричневые ручейки, увлекая за собой сор, потекли по струганым доскам. Жизнь и зрение постепенно возвращались к Петру сквозь обреченную похмельную тупость.

А потом он увидел кровавую пятерню на желтой коже саквояжа. Что?!

– Уходи-уходи, – бормотала старуха с оплывшим лицом, а другие две женщины хихикали.

Елозили вонючие тряпки по доскам, вздымались крутые бока, мелькали цветастые юбки.

Он бросился к саквояжу, открыл застежку и увидел человеческое сердце на все еще ослепительно белой, не пропитавшейся кровью салфетке. Человеческое сердце размером с кулак.

Он выкинул его, поддавшись непонятному импульсу. Сердце запрыгало по свежевымытому полу. Женщины закричали. Та, что мыла пол, замерла, прижав ладони к лицу, и с ужасом наблюдала, как сердце скачет мимо нее, катится все дальше и, наконец, останавливается, уткнувшись в ножку стола.

Вялый тощий пес, что дремал у стены, насторожился. Пригнув уши, воровато подбежал. Осторожно и аккуратно взял сердце в зубы. Оскалившись, юркнул с добычей в тень под лестницей.

– Нкиси, – сказала старая негритянка.

Выражение лица толстяка было скучающим. Щетинистые щеки лоснились от пота. Под мышками расползались мокрые пятна.

Толстяк затушил окурок в пепельнице и сплюнул табачную крошку, потом тщательно утерся платком. Помахал рукой вокруг, но дым так и висел завесой.

Толстяк склонился над бумагами:

– Имя?

– Петр Холодов.

– Француз? – спросил толстяк и промокнул платком красную шею.

Второй полицейский встал за спиной. Петр чувствовал его дыхание – запахи перегара, курева, плохих зубов.

– Русский.

– Комми?!

Толстяк удивленно откинулся назад. Стул под ним опасно захрустел.

– Нет.

Толстяк выкатил на него глаза. Длинный за спиной засопел.

– Революция. Война. Долго объяснять. Я живу в… – Петр запнулся.

– Да мне насрать! – вдруг рявкнул толстяк.

Стул вылетел из-под Петра. Вспышка слева.

– Если бы ты пришил черномазого, я бы тебе сам выпивку купил. Это сердце белого.

Петр сплюнул