Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

«Лапулечке моей любимой привет. Я купил ей набор лент. Думается, они шибко пойдут ее тому голубенькому платьишку»

«скучаю за вами, несоизмеримо скучаю»

«очень хочется воли, милая моя Глашенька, понестись бы так над солеными волнами прямо к вам, пролететь над снежными полями, в нашу славную Липаховку, заглянуть в оконце, а там вы – пьете чай рядом с СамСамычем»

Пока Петр читал, над его головой гулял ветер, и перед глазами снова вставали бесконечное заснеженное поле, овраг, ощетинившийся сухостоем, одинокий в ночи колокольчик, семейство в овале заиндевевшего окна, самовар на столе.

Петр отхлебнул рому и передал бутылку Кондо. Письма, боже ты мой… Рыбников писал письма на родину. Мертвой семье. Его близких убили еще летом семнадцатого. Убили, изнасиловали, повесили. Усадьбу разграбили и растащили. После этого Рыбников стал вешать. Десятками, сотнями.

Господи, прости нас всех.

Потом наступила ночь. Черная, как вдова.

Кондо восседала на нем сверху. Губы пряные от рома. Его руки на ее груди в этой ночи казались белесыми червями. Глупые, смешные амулеты на ее шее. Острые собачьи сосцы.

Она скользила по его члену плавно и только соскакивала вдруг резко, чтобы снова вернуться.

– Ха. Ах. А-а-а! Ты… такой же, как Белая Рыба…

– Какой? М-м-м.

– Ах… Мертвый. Этот город собирает мертвецов… А-а-а… Они гниют, и в этой грязи рождается джаз. Музыка любви и ненависти.

– Ты красивая. Ааа-а.

– Ох. Джаз – это жизнь и смерть. Если на улице встречаются два оркестра, музыканты достают ножи. Креолы убивают черных. Негры убивают креолов. Креолы поймали моего брата, он играл на банджо… ах… и сначала сломали ему все пальцы… а-а-а… а банджо вбили ему в глотку. Это музыка дьявола.

Он услышал рваный ритм ее и своего сердца.

– Ты безумно красива.

– Мой любовник уехал полгода назад в Чикаго. Луи… ах… Луи Армстронг. Ты еще услышишь про него. Он бежал от ножей. Его хотели зарезать.

Сердца – барабаны.

– Прекрати. Хватит. Не могу больше.

– Слабый… слабый белый. А если музыкант хочет уйти, ему отрубают руку. Так он не сможет играть в чужом бэнде.

Ее движения стали резче, и боль в затылке вдруг спряталась.

Он запрокинул голову. Под самым потолком была выцарапана надпись. Кириллицей.

«прости нас всех»

Он закричал.

– А Джуд, он кто такой? – спросил Петр.

Ему стало страшно. Только что она была так близка, и вдруг ритм барабанов стих. Он пытался ловить его, впился губами в ее живот, кусал ляжки, лез глубже, но ритм уходил, и густая липкая ночь вокруг отступала. Тогда он сжал ее сильно, так, что она вскрикнула от боли. Потом захохотала, обнажая красную глотку и белоснежные острые зубы.

– Никто.

Он проснулся, сбросил с себя ногу Кондо, казавшуюся почему-то неимоверно тяжелой, прошлепал босыми ногами до открытого окна. Тропическая ночь гудела, как линия электричества. В голове пульсировало.

Скрипнула дверь, на пороге возник четко очерченный силуэт – поблескивающие погоны и портупея, низкая тулья полевой фуражки.

– Разрешите?

Петр сглотнул, оглянулся на распахнутую кровать – Кондо бесстыже вытянулась на простыне. Спала.

Рыбников, не дожидаясь приглашения, вошел, сел на скрипучий стул, сам при этом скрипнул сапогами, повертел в руках пустую бутылку из-под рома.

– Представляешь, первым делом они украли мой инструмент.

– Угу, – кивнул Петр. Его немного штормило от нереальности происходящего.

Помолчали. Ночь в раскрытом окне тоже замерла, прислушиваясь.

– Первый год – он хуже всего, знаешь. – Рыбников зевнул и клацнул зубами, закрывая рот. – Ты злишься, ненавидишь, кусаешься и цепляешься за жизнь, как будто у тебя еще есть шанс все исправить. А потом понимаешь. Все понимаешь. Плачешь. Скулишь. Как псина. Это твоя новая жизнь. Она вот такая. Даже в чем-то интересная. Бабу себе заводишь. Экзотическую. А своих надо избегать – они просто утянут тебя на дно. Росинант не вывезет двоих. Ха-ха.

– Боливар, – поправил Петр. Голос не слушался.

– Пусть будет Боливар, – кивнул Рыбников. В темноте белки его глаз светились голубым. – Кстати, там в Боливии много наших. Я вот все думал, не податься ли туда. Повоевать… Вешать хочется, Петенька. Вешать…

Рыбников улыбнулся во все зубы и стал расстегивать китель. Рванул белую исподнюю рубаху. Посреди голой груди зиял широкий разрез. Пахну́ло сырой землей и кровью.

– Твари. Успели уже. – Рыбников стряхнул червей и сунул два пальца в дырку. Глубоко сунул. – Где мое сердце, Петруша?

– Не могу знать, господин штабс-капитан.

Перед глазами пронесся пегий тощий пес с зажатой в зубах добычей, счастливо урчащий.

– Сам убил, сам вырезал и не уберег! – резко хлопнул ладонью по столу Рыбников.

Кондо подняла голову:

– Что случилось?

– Ничего, – ответил Петр, глядя на залитую лунным светом комнату, на пустой стул.

Боль, упрятанная поглубже в черепную коробку, вдруг снова выскочила, ударила так, что он повалился на пол. На досках под стулом лежали комочки земли и несколько белых извивающихся червей.

– Я должен найти того, кто его убил. Сведи меня с Джудом.

Он попросил об этом Кондо к вечеру следующего дня, уже одурев от ее тела и жары. Еще этот проклятый ром. «Чаю, черного чаю с сахаром бы! И с лимоном», – подумал Петр и повторил:

– Сведи меня с Джудом.

– Ты этого не хочешь.

– Хочу.

Он сунул в карман пиджака револьвер, и они вышли в душную ночь.

Горизонт полыхал. Город встретил электрическим светом, клаксонами, музыкой, пьяными криками. Город лапал его ловкими пальцами, толкал и пихал. Но Петр постепенно приспособился. Не стал сопротивляться, а влился в этот дерганый ритм.

Они обошли с десяток музыкальных баров и клубов. Черные, креольские, белые, смешанные. Пару раз его задирали.

Это был сволочной город. И пах он как дешевая шлюха.

Так ему и сказал Джуд.

Они нашли его, когда тот мочился прямо на стену в каком-то клубе. В углу стояли ведра. Но ведра все игнорировали. И Джуд игнорировал ведра. Он мочился на стену и покачивал головой в такт музыке. Черноволосый креол с перебитым носом мучил фортепиано на сцене.

– Люблю эту вонь, – сказал Джуд, застегивая штаны. – Они выливают на себя флаконы духов, думая, что это перебьет запах пота. Так делают все музыканты. Все. – Он обвел длинными руками зал. – Так ты хочешь найти того, кто убил Белую Рыбу?

Рядом с ними вдруг вспыхнула драка. Два черных парня кружили по залу, выставив перед собой кулаки. Напоминало танец. Фортепиано продолжало стонать. Драчуны сцепились наконец, опрокинули ведро с мочой и покатились по полу, раздавая друг другу удары. Петр отпрянул, Джуд с интересом наблюдал.

– Ставлю на тощего десятку, – сказал он.

– Отвечаю, – кивнул стоящий у стены мужчина с сигарой.

Петр поискал глазами Кондо. Она танцевала. Голый по пояс парень танцевал рядом с ней. Их бедра соприкасались. Парень запустил руку Кондо между ног. Кондо запрокинула голову. Парень увлек ее за собой, и они пропали из виду. «Ладно, она не моя собственность», – подумал Петр.

Драка закончилась, когда тощий вытащил нож и полоснул