Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Место вокруг уже не напоминало город – дома попадались все реже и становились все меньше, зияли дыры и прорехи на месте выбитых и сгнивших досок, в окнах не было стекол, в пространстве между домами обильно прорывалась зелень. Здесь наступали джунгли, стелились по земле, обвязывали дома плотной зеленой сетью.

Он вышел к кладбищу. Тесно стояли склепы. Небо над ними набухло и теперь бугрилось тучами.

– Его не зароют? – спросил Петр стоящего поодаль старика.

Тот покосился на его револьвер, все еще зажатый в руке.

– Земля как дерьмо. Могилу размоет, и его сожрут крысы и псы. Раньше в гробы клали камни. Но они все равно выталкивают мертвецов наружу.

– Они? – переспросил Петр.

В людском месиве завыла Кондо. Он бы мог поклясться, что это она. Ее надрывный хрип.

– Они, – упрямо повторил старик.

– Плохо дело, – дружелюбно сказал Петр и спрятал револьвер за пояс.

Старик отвернулся.

Музыка слилась с людским воем. Остался только ритм. Небо разорвала молния. Грянул гром, и на людей, на землю, на склепы рухнул ливень.

Толпа схлынула. В сочной грязи осталось лежать вывернутое тело. Кондо. Из вспышки молнии к ней шагнула длинная фигура в фиолетовом костюме, схватила девушку за волосы и потащила по пузырящейся жиже.

Петр побежал наперерез, поскользнулся и нырнул лицом в грязь. Гром вышиб из него остатки сил, и он остался лежать, прибитый к земле тяжелым ливнем.

Он сел в хлюпающей луже. Над головой висела бездомная луна – круглая и вогнутая, как суповая тарелка.

Кто-то кашлянул.

На могильной плите сидел Рыбников. Поблескивали погоны и кокарда на фуражке. Он поигрывал смычком, как срезанным прутиком.

– Ну-с, так и не нашел моего убийцу, Петруша?

Петр поднялся. Мокрый костюм прилип к телу.

– Нет, – хрипло ответил он, нащупывая револьвер.

Можно ли убить мертвеца во второй раз?

– Умирать хорошо, – словно прочитал его мысли Рыбников. – В смерти преуспеть всегда легче.

– Да уж.

– Знаешь, я тут думал, что последнее время жил какой-то временной жизнью. Она вроде бы и моя – это же я встаю утром, люблю, напиваюсь, играю на скрипке. А вроде бы и не моя. Просто не моя. Живешь среди людей. И все равно один. На свету… – Рыбников обвел рукой сияющее кладбище. – Но все время в тени. Как так?

– Это ностальгия.

Петр передумал доставать револьвер. Он просто стоял и смотрел на силуэт, восседающий на склепе, на фоне распахнутого звездного неба.

– Это тоска, – кивнул Рыбников. – В этом, думается мне, кроется какая-то особая поэтичность, поэтичность русской души, – мы обожествляем то, чего нет, никогда не было и никогда не будет. И придумываем, о чем горевать. Наш потерянный рай – это сон. И лучше всего у нас получается спать. Или мечтать.

Рыбников соорудил из темноты скрипку и приложился к ней смычком.

Знакомая мелодия обрушилась на Петра. Боль в его голове лопнула, как гнойный нарыв, выплеснулась, и что-то теплое потекло из ушей. Петр потрогал, посмотрел на измазанные пальцы. Кровь.

Впереди заколыхались огни. Сюда шли и несли с собой факелы.

Петр огляделся. Рыбникова, конечно же, нигде не было. А был развороченный склеп, вывернутая могила.

Он побежал, петляя в лабиринте склепов, постоянно оскальзываясь, падая, цепляясь за теплые могильные плиты.

Склепы быстро кончились, и началось старое кладбище с одинокими лепестками надгробий, растущих вкривь и вкось.

Факелы приближались. Сзади, справа, слева. И вместе с факелами надвигался ритм – совершенный ритм. Ритм достигал до самого нутра и заставлял живот съеживаться в снежный ком. Ритм – зверь.

Петр бежал, стараясь не попасть в какую-нибудь из разверзшихся ям. Землю после ливня размыло, и из ям, ямок, канав, дыр выглядывали уголки гробов.

Но ритм догнал его и бросил в ближайшую яму. Он рухнул, упершись лицом в мягкий бесформенный мешок. Полез вверх, но сполз обратно.

Ритм звучал уже совсем рядом. И мутное пение десятков глоток. Тогда Петр замер. Затих. И это помогло ему нащупать под ногами что-то твердое. На что можно было встать.

Его взгляду предстала поляна – коричневая мокрая земля, факелы, перекошенные лица, извивающиеся тени. Трепыхался на веревке петух. Бил барабан.

Женщина с гибким, как у змеи, телом полоснула петуха кривым ножом. Брызнула кровь. И люди выдохнули все разом.

Тут кто-то сжал лодыжку Петра холодными пальцами.

Он взвизгнул и выскочил из могилы на поляну. В лицо ударил запах свежей крови. Женщина оказалась прямо над ним. Он вдруг узнал ее. Кондо!

Закатившиеся глаза – только белки сияют в лунном свете. Обнаженная грудь в черной крови.

Обезглавленный петух забил крыльями и побежал кругом, раскидывая перья. Толпа взвыла. Кондо подняла нож.

Петр выстрелил ей в лицо.

Кондо ощерила рот, полный кровавой слюны. Белые глаза вспучились красной паутиной.

Он выстрелил еще раз. Увернулся от ножа и бросился прочь, щедро раздавая по пути удары и пули.

Из чавкающих грязью ям лезли мертвецы.

Петр быстро выдохся. И теперь не бежал, а просто шел. Шел куда глаза глядели.

Рядом с ним шли мертвецы. Сутулые, еле волочащие ноги.

Над ними светила все та же бездомная луна. И они брели вместе с ней. По полю с острым тростником.

Совсем рядом шел голый черный человек. Его тело почти сгнило, виднелись белые кости. На шее болтался обрывок петли.

Петр оглянулся. Кругом одни разложившиеся тела, запавшие глазницы.

Его обогнал отряд мертвецов в шинелях. На фуражках поблескивали кокарды, за спинами висели винтовки с примкнутыми штыками. Солдаты. С ними был офицер. С непокрытой головой, но при шашке и в аксельбантах. Череп вмят с одной стороны. На изъеденной тленом щеке – дыра с кулак. Видны ряды желтых зубов. Офицер козырнул Петру.

– Батальон! – раздался крик.

Отряд распался в редкую цепь. Ощетинился штыками.

Военные так и шли впереди, цепью. Следом Петр и остальные.

Вскоре под ногами захлюпало. Начались изгибающиеся червями деревья. Между стволами блестело стекло водянистой пленки. Сама вода доходила мертвецам уже до колен. Деревья росли прямо из воды и свешивали ветви обратно в воду.

Мертвецы спотыкались, но упрямо шли вперед.

Послышался резкий плеск. И один из мертвецов скрылся под водой. Это стало сигналом. Местность вдруг ожила. Со всех сторон разом навалились тени, рассекающие воду торпеды устремились к мертвецам.

Вода забурлила. Прямо перед лицом Петра мелькнула распахнутая пасть, похожая на ощерившуюся пилу. Он отпрянул. Увернулся еще от одной тени, упал. Чуть не захлебнулся соленой жижей, хлынувшей в рот, вынырнул, отплевываясь.

Два аллигатора на его глазах вцепились в офицера. Хрустнуло, и тело разорвалось пополам. Рука с зажатой в кулаке шашкой медленно отплывала в сторону. Налетел еще один. Завертелось, закрутилось тряпье.

Петр побежал, с трудом выдергивая ноги из ила. Увидел торчащую винтовку, выдернул и тут же ткнул ею в ближайшую пасть. Тварь с силой ударила хвостом, но дала ему передышку.

Он успел выбраться на сухое место и сразу уперся в собачьи немигающие глаза. Пес перед ним вывалил длинный язык