Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Петр отшатнулся и чуть не упал обратно в воду.

Ругаро!

Сомнений не было, перед ним на корточках сидел человек. Но у человека была собачья голова.

Ругаро предупреждающе залаял. Вовремя: сзади плеснуло, и Петр успел отскочить от воды. Аллигатор метнулся за ним, ловко перемещаясь по берегу, но запала ему не хватило – тварь захлопнула пасть и обиженно замерла.

Петр отступил ближе к ругаро. Человекопес потянул его за рукав в пустоту джунглей.

Петр оглянулся на болото. Его снова заволокло стеклянной лунной пленкой. На поверхности кое-где крутились водовороты да плавала одинокая фуражка.

Ругаро нетерпеливо заворчал и снова потянул его за рукав.

Незаметно рассвело. Рядом опять была вода, на этот раз затянутая зеленым покрывалом ряски. С ветвей свешивались космы мха. Воздух струился в едва пробивающихся утренних лучах.

Какое-то время они протискивались через крепко спеленатые лианы и наконец вышли к хлипкой хижине. Не хижина – один скелет. Во все стороны торчат сломанные доски. Скошенная крыша покрыта мхом и травой.

Ругаро снова залаял, а потом лег, положив косматую голову на руки.

– Ты хочешь, чтобы я туда зашел? – спросил Петр.

Ругаро зевнул.

Внутри оказался грубо сколоченный стол. А на столе револьвер. Его револьвер, который он где-то обронил, убегая. Петр проверил – заряжен. Полна коробочка.

Из темного угла вырвался дым. Зажегся красный огонек. Что-то длинное, многосуставное пришло в движение.

Острые как бритва лучи солнца ворвались в хижину сквозь стены.

Фиолетовый костюм. Джуд.

– Что это было? Сказки? Бред? Какие-то ваши негритянские штучки? Что-то подмешали мне, да?

Джуд пожал острыми плечами и снова затянулся сигарой. Красный глаз вспыхнул и медленно погас.

– А Кондо? Что с ней? Я убил ее?

– Кто-то всегда умирает, – проскрипел Джуд. – Сегодня – она, вчера – твой друг.

– Что она делала? Она колдунья? А этот человек с собачьей башкой? Он настоящий? А мертвецы? Вы опоили меня чем-то? Зачем? Говори!

Петр взвел курок. Вдруг опять заболела голова, так сильно, что он пошатнулся и ухватился за стол. Ствол, направленный на Джуда, ходил из стороны в сторону.

– Она – донго, тот, кто охраняет от мертвеца мир. Донго сопровождает мертвеца в нашем мире, чтобы он не забрал больше положенного, а потом делает обряд, чтобы мертвец ушел.

Джуд встал и медленно приблизился.

– Рыбников? Она делала обряд, чтобы он ушел? Я не понимаю.

Боль стала невыносимой. Петр выронил револьвер. Нутро жгло.

Джуд приблизился вплотную.

– Другой. Очень сильный мертвец. Тот, что приплыл сюда из-за большой воды. Мертвец, что собирает свой урожай.

– Я не понимаю тебя.

Джуд вытянул палец с длинным белым ногтем и приблизил к самому лицу Петра.

– Что у тебя тут? – Джуд дотронулся ногтем до его правого виска.

Петр схватился за голову и нащупал под слипшимися от крови волосами небольшую дырочку. Джуд засунул в нее свой палец. Он входил все глубже и глубже. Боль металась, пряталась – холодный палец лез все глубже и глубже, прижимал боль, давил ее.

Петру привиделся снег. Натужный хрип лошади. Рощица чернеет там, немного в стороне. И он один. Совсем один. И холодная сталь у самого виска. Он все решается и никак не может спустить курок. Под серым небом лежит бескрайняя равнина. Выхолощенная, пустая. Фыркает лошадь. И он дергается, стреляет, запускает боль внутрь головы.

Петр отшатнулся, ноги подкосились, и он сел на вдруг оказавшийся рядом стул. Джуд подобрал револьвер, понюхал ствол.

– А еще говорят, это джаз воскрешает мертвецов.

– Кто я? – хрипло спросил Петр. – Я тоже умер?

– Джаз воскрешает мертвых, – повторил Джуд и зачем-то подул в ствол револьвера. – Врут.

Петр сильнее надвинул шляпу.

Белое солнце выжигало все вокруг. Пот уже тек по шее, прямо за ворот рубашки. И дышать стало трудно – за глоток свежего воздуха приходилось бороться. Проклятая духота.

Безмятежный креол прямо на пирсе чинил рыболовную сеть, не обращая внимания на суетящихся вокруг пассажиров. Остро пахло рыбой. Крики чаек обещали скорую прохладу открытого моря.

Петр показал билет контролеру, подхватил свой желтый саквояж и уверенно взбежал по сходням. Боли пока не было. Но он знал, что она там, в его черепной коробке, – притомилась, отдыхала пока, но никуда не ушла.

Он все вспомнил там, в хижине. И пока еще помнил.

Отчаяние. Снег. Патрули красных. Ночные окрики. Тоска и безысходность, вдруг навалившиеся на него. Револьвер у виска. Выстрел. Боль. И потом бесконечная дорога. Лошадьми, пешком. По железной дороге, на пароходах. И смерти, смерти, смерти.

Он нес с собой смерть. И приходил к соотечественникам, одуревшим от тоски, потерявшим родину, землю, будущее. Кто знает, почему именно он?

Он повесил Рыбникова на потолочной балке в комнате. Рыбников все никак не умирал. Хрипел и пучил глаза. Тогда Петр сам повис на его ногах. Потом уже взрезал Рыбникову грудь. И достал сердце. Забрал с собой. Зачем? Зачем ему нужно было это чертово рыбниковское сердце?!

Ольга… Он задушил ее на приторно-сладкой кровати в парижской гостинице. Хлусевич… Прирезал в воняющей мочой подворотне после пьяно-дружеских объятий.

Сколько их уже было? Харбин, Париж, Берлин. Скольких раздавленных, смятых тоской людей он посетил? Ангел смерти.

Пароход загудел. Качнулся на волне. Рядом суетились люди. Махали руками удаляющемуся городу, другим пароходам, лодкам. Чайки все никак не отставали. Пели свою морскую песню.

Наконец-то налетел ветер. Проснулась боль и медленно поползла наружу. Петр поежился.

Нет. Никакой он не ангел. Он просто мертвец. Мертвец из русской сказки. Куда теперь? В Боливию? Фриско? Снова в Берлин? Стамбул? Париж?

Вечный русский путь. Вечная русская смерть.

Хворь № 9. Борис Крамар. Кусочек австралийской ночи

На вершине горки вновь показался канареечный пуховичок Жени. Из-под сбившейся на затылок шапки на розовое пятнышко лица высыпались светлые кудряшки. Женя бросила картонку на лед, уселась сверху, кто-то ее подтолкнул – зачем так сильно-то, зачем! – и девочка, подняв руки, помчалась вниз по склону. Шла вторая половина декабря, горка простояла уже почти полтора месяца и покрылась какими-то потеками, выбоинами, на которых Женька теперь весело подпрыгивала. Опять вернется с отбитым задом. Нет, совсем Марине Константиновне не нравилась эта горка, которая, казалось, каждый год становилась все круче. И все-таки она отпускала дочь, как когда-то сына; как и ее саму когда-то, где-то далеко от Уренгоя, скрепя сердце отпускали…

Она оторвала лицо от холодного стекла и глянула на часы. Пора. Захватив успевший уже чуточку остыть чай, Марина Константиновна заторопилась в спальню. Здесь, между окном и кроватью, располагались узенький стол и старенькая квадратная табуретка. На столе Марину Константиновну ждал ноутбук в режиме сна. Она села, поставила рядом чай, постучала пальцем по пробелу. Экран послушно загорелся.

Дата и время в нижнем правом уголке гласили: семнадцатое декабря (оставалась лишь неделя до Колиного возвращения!), пять ноль одна. Марина Константиновна подумала, что надо бы Коле написать, но телефона рядом не оказалось. Она завертелась