Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

обшарпанного кресла в новехонькое инвалидное. Когда это случилось, Керзон стал принадлежать обитателям всех тринадцати коммунальных каморок. По очереди. Каждую комнатенку клетка с Керзоном украшала ровно неделю, а по воскресеньям откочевывала в следующую на манер переходящего красного знамени. Таким образом, в каждой коммунальной ячейке попугай гостил четыре семидневки в году.

Был Керзон говорящим, но не болтуном из анекдотов про попугаев, извергающих из себя всякую ересь. Напротив, был Керзон, можно сказать, молчуном. Правда, фразы «Здр-р-равствуйте, судар-р-рь», «Добр-р-рой ночи, судар-р-рыня» и «Как поживаете, господа?» он заучил, еще когда был юн и памятлив, а потому проговаривал их частенько, обращаясь к любому и каждому. С годами, однако, память стала слабеть, новые фразы умещались в нее с трудом и адресовались обитателям коммуналки в индивидуальном порядке – каждому своя. Отбывая из очередной комнатенки в следующую, Керзон индивидуальные фразы тотчас забывал и выуживал на их место из задворок памяти те, что позабыл прежде. Возможно, конечно, мыслительный процесс протекал в голове Керзона и как-то иначе, но в точности этого не знал никто, потому что никаких орнитологов в коммуналке на Колокольной отродясь не водилось.

Комнаты жильцов номеров не имели, но делились на левые и правые сообразно расположению входной двери в стене общего коридора. В первой левой проживал долговязый, плешивый и вечно небритый журналист-неудачник Васечка. Он строчил передовицы для периодики средней руки и патриотические стихи для любой газетенки, что не побрезгует их напечатать. Сам Васечка стихи брезговал даже сочинять, но делать это ему приходилось, чтобы не околеть с голодухи. Для вдохновения на стене у Васечки висел десяток портретов в рамках. Все вместе они назывались «политбюро» и «мудаки».

– Мазуров, Устинов, Демичев, – расшифровал Керзону последнее словцо Васечка. – Андропов, Катушев… И остальные-прочие. Анекдот такой, жаль, не я сочинил.

Особым вниманием пользовался портрет, который был вдвое больше остальных по размеру и висел на крюке отдельно. Ему Васечка посвящал особые стихи, тайные, и декламировал их только попугаю и никому больше:

– Трое старцев дорогихТо вопят, то охают.Это Суслов и ДолгихБрежнева мудохают.Юмджагийн ЦеденбалЛеню Брежнева ебал,А Гомулка и Пол ПотИльичу давали в рот.Шибко отсосать хочуЛеониду Ильичу.Жаль, у старого уродаНе стоит уже три года.

Для Васечки Керзон хранил в памяти индивидуальную фразу «Бр-р-режнев пидар-р-рас», каковую и проговаривал всякий раз, когда поступал новый стишок.

Во второй слева обитала вдовая попадья Евдокия Ниловна, большой души человек. Была она сухонькой, седенькой, востроносенькой и глазастенькой. А еще аккуратной до педантичности и донельзя доброй. Неделю, что Керзон, отбыв от Васечки, гостил у нее, на корм Евдокия Ниловна не скупилась, а клетку чистила пять раз на дню.

– Христос воскрес, Керзончик, пташка Божия, – говорила Евдокия Ниловна по воскресеньям перед тем, как передать птицу дальше по часовой стрелке.

Ответную фразу Керзон заучил еще при жизни отца Елизария, иерея при уцелевшей от большевистского произвола Тихвинской церкви на Лиговке:

– Воистину воскр-р-рес.

– Ах ты, моя умница. На вот тебе кунжутика на дорожку.

Дорожка от второй левой до третьей имела длину четыре шага. Была третья не сама по себе, а сдвоена с четвертой, поэтому у их обитателей Керзон гостил две недели подряд. Всего обитателей насчитывалось семь душ. В третьей проживали инженер Фима Буберман, медсестра Фира Буберман и кот Мордехай. В четвертой – Фимин с Фирой приплод: Соня, Броня, Яша и Аркаша. С Мордехаем Керзон враждовал, с остальными приятельствовал. Фима считал, что рано или поздно кот попугая сожрет. Фира думала ровно наоборот. Приплод – сегодня так, завтра эдак.

– Ехать надо, – напоминал Керзон Фиме с Фирой. – Тушкой или чучелом, но ехать надо.

Эту сложную фразу он заучил на удивление легко. Возможно, оттого, что, выщелкивая ее из себя, не приходилось грассировать.

– Куда нам ехать?.. – вздыхал в ответ Фима. – Кому мы там нужны?

– Скажи «тухес», Керзон, – просил малолетний вундеркинд Яша, когда клетку переносили из родительской комнаты в детскую. – Ну, скажи! Ту-хес!

Тухес по-еврейски означало «жопа». Керзону словечко далось нелегко, впервые он проговорил его, когда Яша уже пошел в школу:

– Тухес.

– Теперь скажи «поц».

Поц означало «хуй». Заучивать это слово Керзон отказался. Возможно, потому, что ему с лихвой хватало и русского мата, на котором изъяснялся следующий по часовой, здоровенный и чернявый Коля Матрос. Правда, матросом он последний раз был лет двадцать назад, пока еще не бросил якорь в гастрономе на Васильевском, грузчиком. У Коли, по его словам, была душа-тельняшка блядь нахуй нараспашку, а пил он все, что под киль подворачивалось, включая тройной одеколон.

– Ебнем, Керзуха? – неизменно предлагал душа-тельняшка Коля, когда Керзон откочевывал от Буберманов к нему.

Ответная фраза шлифовалась годами, пока не приобрела окончательное звучание:

– Я в завязке нахер-р-р.

– Хуево, – сочувствовал Матрос и выпивал один.

В шестой левой жил Витя Амбал. Он был спортсмен и поперек себя шире. Тягал штангу. Не курил. Не пил. Не матерился. Не водил баб. День напролет крутил Высоцкого.

«А я так долго шел до пьедестала, что вмятины в помосте протоптал… – хрипел из дышащего на ладан бобинного магнитофона Владимир Семенович. – Удар, удар, еще удар, опять удар и вот: Борис Буткеев, Краснодар, готовит апперкот».

В честь прибытия пернатого гостя спортивный репертуар менялся на сказочный: «Послушайте, все, ого-го, эге-гей, меня, попугая, пирата морей!»

Умей Керзон плакать, он мог бы и прослезиться.

– Штанга, пер-р-регр-р-руженная штанга, – выщелкивал из себя Керзон заученную под Высоцкого фразу.

Витя Амбал от признательности таял. Владимир Семенович исполнял «Песню попугая-пирата» на бис. «Турецкий паша нож сломал пополам, когда я сказал ему: „Паша, салам!“ И просто кондрашка хватила пашу, когда он узнал, что еще я пишу. Танцую, пою и пляшу».

В седьмой левой бедовал еще один Буберман – тщедушный, тихий и болезненный Михаил Иосифович. Фиме он приходится дальней родней, то ли троюродным дядькой, то ли другой какой седьмой водой на киселе. Был Михаил Иосифович человеком ученым и преподавал на кафедре марксизма-ленинизма в Университете. Его почему-то остальные жильцы недолюбливали, включая родственника Фиму. Керзон же марксисту-ленинисту, напротив, благоволил.

– Пр-р-ризр-р-рак бр-р-родит по Евр-р-ропе, – напоминал Михаилу Иосифовичу Керзон.

– Я вас умоляю… – в ответ бормотал человек ученый. – Отбродился уже, будь он неладен.

Призрак обитал в шестой правой, хотя о нем, кроме Керзона, никто не знал, даже покойная баба Нюра. Обретался призрак в стене и охранял клад, о котором тоже знал лишь Керзон. Клад в стену успел замуровать нэпман Кондратий Ильич за день до того, как к нему пришли пролы. Шлепнули пролы Кондратия Ильича прямо на месте, не вместившееся в шкатулку с кладом золотишко изъяли и были таковы.

С призраком Керзон ладил. Гостя в шестой правой у супружеской пары глухонемых, по ночам он терпеливо выслушивал доносящиеся из стены стоны, проклятия и обещания когда-нибудь вылезти на свет божий и с пролами поквитаться. Ответной фразы у Керзона