Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

застрявшей в горле закусью. Задохнулся, рухнул со стула на пол. Миг спустя его вывернуло, но не как обычно, когда случалось хватить лишку, а так, будто вместе с блевотиной Коля пытался выхаркать из себя внутренности.

Он блевал, не в силах остановиться, даже когда блевать стало нечем и вместо непереваренных остатков пищи изо рта полился желудочный сок. Мыча и извиваясь на полу, пополз к входной двери. Вышиб ее головой и вывалился в коридор.

Последним, что Коля Матрос услышал в своей непутевой, не сложившейся жизни, был отчаянный Фирин крик «Скорую!». До больницы живым Колю не довезли.

– Отравление денатуратом метанола, – два дня спустя объяснила соседям зареванная Фира. – Боже мой, где ж он это пойло добыл?!

Ответа не нашлось. Порожняя бутылка «3,62» исчезла из пятой левой как не бывало. Будто корова ее языком.

* * *

– Ехать надо, – раз за разом твердил Керзон Фиме с Фирой. – Ехать надо!

– Хоть тушкой, хоть чучелом? – грустно уточнил Фима.

– Хоть тушкой. Хоть чучелом. Ехать надо!

– Тебе не кажется, – задумчиво спросила мужа Фира, – что он не просто талдычит надоевший всем анекдот, а хочет нам что-то сказать? Он не такой, как обычно.

Фима раздраженно помотал головой.

– Станешь тут не таким, – проворчал он. – Баба Нюра, Евдокия Ниловна, теперь Коля. Еще котик наш. Прав был Веня: зачастила к нам смерть, будто ее привадили. Знаешь что, я в субботу на Лермонтовский пойду, в синагогу. Пускай мы не верующие, сейчас это не имеет значения. Поговорю с раввином. Кто знает, может, он найдет что-то путное в Торе и подскажет, как следует поступить.

Путного в Торе раввин не нашел ничего. Нашел Теймураз Абдуллаевич. Может, в Коране, может, в мечети, а скорее всего – у себя в голове.

– На востоке говорят, – сообщил он соседям, вытащив из шестой правой в коридор чемоданы с пожитками, – что от грозовой тучи уходят раньше, чем пойдет дождь. Еще говорят, что умный верблюд покидает караван, если чует бурю. Аллах свидетель, я буду скучать по всем вам.

– Поц, – сказал Керзон Яше, переехав из третьей левой в четвертую. – Ехать надо, поц!

Вундеркинд Яша задумчиво почесал рыжие кудри и отправился советоваться с родней.

– Керзон сказал «поц», – поведал брату с сестрами Яша. – Сам сказал, я не просил. Еще сказал «ехать надо». Неспроста это. Что думаете?

Соня с Броней синхронно поджали губы.

– Думаем, что ты шлимазл, – за обеих ответила Соня. – Научил-таки птицу ругаться матом. Шмэкэлэ!

Аркаша молча кивнул – он был согласен.

Яша вновь почесал шевелюру. Вундеркиндом его называли недаром: Яша вычислил, что несчастье близко и что надо действовать, а не сидеть сиднем. Только как именно действовать, по малолетству не знал.

Тем же вечером в районном отделении милиции Яша битый час пытался доказать дежурному сержанту, что коммуналку на Колокольной, 18, необходимо взять под охрану.

– Задрал малец, товарищ капитан, – доложил сержант дежурному офицеру. – Охрану ему подавай. Там у них какие-то старухи коней двинули, и алкаш дуба врезал.

– И кот, – уточнил Яша. – Кот еще.

– Да, и кот.

Долго раздумывать капитан не стал.

– На хер пошел, – выставил он Яшу за дверь. – Насмотрелись херни всякой по телику, штирлицы недоделанные. Кот у него, видите ли, в ящик сыграл. Пороть вас, сопляков, некому.

Яша пошел на хер согласно приказу.

– Сам ты поц! – по возвращении обругал он Керзона. – Из-за тебя одни неприятности.

Керзон не ответил. Он уже даже не чуял, он видел угнездившуюся в коммуналке смерть. Воочию видел: она приняла образ краснорожей жирной тетки из первой правой и теперь подыскивала себе новую жертву. Или жертвы. Из тех, кто ему дорог.

«Как же ты не понимаешь? – взмолился бы Керзон, будь он человеком. – Ну как можно этого не понять?»

Человеком он не был, поэтому лишь съежился на жердочке и притих.

* * *

Перебравшись от младших Буберманов к Вите Амбалу, Керзон совершил невозможное. Он не знал, что именно побудило его сменить обращенную к Вите фразу, но он заставил себя замазать предыдущую новой.

– Я бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, бегу, – криком кричал Керзон, – по гар-р-ревой дор-р-рожке! Бегу, бегу, бегу, бегу…

«Ты следующий, Витя! – орал бы он, если б был человеком. – Удирай, спасайся же, ты на очереди!» Но человеком Керзон не был и давил из себя лишь то, на что способен тщащийся уберечь друга прирученный попугай.

Витя не понимал. Он пытался понять, он крутил «Марафон» Высоцкого по сотому разу и понять не мог.

«Я бегу, бегу, бегу, топчу, скользя, по гаревой дорожке, – старался помочь Керзону Владимир Семенович. – Мне есть нельзя, мне пить нельзя, мне спать нельзя ни крошки!»

Не помог. Первого апреля, в День дурака, в опустевшую пятую левую затащили новую партию картонных коробок. На этот раз одного размера и с одинаковыми лейблами под скотчем.

– Видеомагнитофоны! – ахнул, вглядевшись, Фима. – Японские! Безумно дорогие!

Обдумать как следует, откуда взялись видеомагнитофоны, он не успел, и вундеркинд Яша не успел тоже, потому что началась еврейская Пасха.

Из синагоги Фима принес мацу. С Кузнечного рынка – судака и карпа. Судака Фира залила, карпа зафаршировала. Поставила в духовку цимес, а на огонь – куриный суп с клецками. Первый седер встречали всей семьей, как делали каждый год, несмотря на неверие. Михаил Иосифович, дальнюю родню недолюбливающий и пользующийся взаимностью, на первый седер, как и подобает, садился за общий стол.

В воскресенье Керзон перекочевал от Вити к глухонемым, потому что Михаила Иосифовича вместе со всей родней в пятницу увезли в больницу Мечникова на скорой.

Керзон не знал, что Фима, Соня, Броня и Аркаша в муках ушли на небеса, а за жизни остальных вот уже третью ночь без сна бьется Рувим Аронович. Не знал, что отравление жидкостью Клеричи в большинстве случаев фатально. И что следователь УГРО уже привлек судмедэкспертов, нашедших эту жидкость в остатках заливного судака и фаршированного карпа. Что рыботорговца с Кузнечного рынка закрыли в камеру. И, наконец, не знал, кто будет следующим. Но то, что смерть намерена забрать всех, знал наверняка. Их теперь осталось так мало.

В полночь с воскресенья на понедельник, едва глухонемые захрапели, Керзон, ломая когти о металл, разжал прутья клетки и протиснулся наружу. Три часа кряду он беспрерывно долбил клювом кирпичную кладку в том месте, где она тончала, потому что в стенной нише хоронился клад. К трем ночи от клюва остался рваный, зазубренный, исходящий кровью обломок, но Керзон продолжал долбить. В четверть четвертого он пробил ход к призраку Кондратия Ильича.

– Пр-р-ролка, – из последних сил давил из себя почерпнутые из репертуара Михаила Иосифовича слова свалившийся на пол, истекающий последней кровью Керзон. – Пр-р-ролка. Пер-р-рвая пр-р-равая. Кр-р-расный тер-р-рор-р-р. Пр-р-ролка…

Кондратий Ильич в ответ не сказал ничего. Его призрак, грязно-белесый, подрагивающий, с пустыми провалами глазниц на оскаленном черепе, просочился сквозь входную дверь и выплыл в