Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Пес скоблил миской по полу, кальян снова забулькал.

– Щё встал, щуруй за порог. – Цыга снова скрылся в облаке дыма.

Шум качнулся, и его закрутило в черную штору.

Внутри оказалась темнота густая, что деготь.

В груди по ощущениям кровоточила дыра, он даже проверил, специально запустил руку под одежду – гладкая кожа. В голове стало легко и пусто, как в детстве.

Шум долго продирался через темноту, пока не влип лицом во что-то мягкое.

– Кто пришел?

– Шум.

– С гвоздями?

– Да. Три.

– Эх, маловато будет!

Тьма рассеялась, и Шум увидел человека в майке, трениках и с молотком в руке. Человек сидел посреди пустой комнаты – пол в комнате местами прогнил, и доски провалились. Еще в комнате было широко распахнутое окно, а сразу за ним – пасторальный пейзаж, как в рекламе шоколада «Альпен Гольд».

– Ну, братишка, давай, чего принес.

Человек радостно принял ржавые гвозди и сунул себе в рот навроде сигарет.

– А то, может, поработаем вместе? – предложил человек, не разжимая губ.

Из черных щелей в полу пробивалась сухая трава.

Шум покачал головой.

– Ну, бывай. Увидимся еще.

По скользкому, чавкающему под ногами коридору Шум попал в новую комнату. По стенам висели огромные портновские ножницы, змеи измерительных сантиметров, огромные метровые линейки, острые линейки-треугольники, транспортиры, куски тканей, мотки шерсти, а по периметру стояли женские и мужские манекены без голов, рук и ног. Выпирали круглые ягодицы и массивные груди.

На стуле спиной к Шуму сидела женщина в странном облегающем комбинезоне и шила длинной иглой. Спутанные волосы, подвижные пальцы с тремя, четырьмя, пятью суставами.

– А-а-а! – закричал кто-то за стеной, и манекены синхронно заколотили, задергали обрубками рук и ног.

– За чем идешь? – спросила швея.

– За дочерью.

Швея медленно развернулась. Комбинезон ее был сшит из сотен маленьких лоскутов-заплаток, и каждый стежок кровоточил. Лицо швеи затягивали черные нити. Крест-накрест. Линии. Линии. Ровные линии. Концы нитей торчали во все стороны. Вязкий блеск скрывался внутри.

– Что дашь? – Обрывки нитей зашевелились.

– Нитки.

Швея протянула руку и сама достала из его кармана катушку нитей. Шум обошел ее – он уже видел впереди контур двери.

– Не торопись, проверить надо.

Швея ловко вдела кончик нити в игольное ушко, сделала узелок и махнула иглой в воздухе, как если бы то была дирижерская палочка. Шум почувствовал укол внутри, как раз там, где жухлый цыганский старикан оставил в нем дыру, вырвав что-то и скормив псу.

Швея взмахнула снова – опять укол.

– Хорошая нить, – сказала Швея, и Шум вывалился из портновской.

В длинном низком коридорчике воняло. Вместо пола тут была канализационная решетка, под такие стекает вода на улице. Грязная, мокрая, с налипшими бычками и гнилыми листьями. Шум осторожно шагнул на нее.

– Дай-дай! – вытянулся из-под решетки язык.

Рядом возник еще один. И еще. Шум сделал несколько шагов. Языки все лезли, как грибы.

Шум достал чупа-чупс.

Языков, торчащих из щелей решетки, стало заметно больше. Они лизали ему кроссовки, один даже ловко скрутился и вырвал шнурок. Шум развернул и бросил под ноги чупа-чупс. Тот мячиком заскакал, и языки принялись гонять чупа-чупс по решетке, то исчезая, то снова появляясь в щелях. Кроссовки Шума уже были им не интересны.

После этого коридора Шум попал в новый. Свет тут едва тлел где-то высоко под потолком. Вдоль стен тянулась кафельная плитка, местами выбитая, в жутковатых черных брызгах, с плесенью на стыках.

Где-то впереди зазвенел детский смех. Стих. И снова пробежался по стенам.

– Дана! Ты где? – крикнул Шум.

Ему стало тяжело говорить. Проколы, сделанные Швеей, саднили. Края черной пустоты внутри медленно сходились, стянутые нитью.

И снова смех. Он бросился за этим смехом и провалился в грязную ванную комнату. Из крана текла вода, по сырым стенам ползли мокрицы, под ржавой ванной стояли тазики, плошки и размокшие коробки с надписью «Стиральный». В самом углу сидела девочка лет семи. В платьице и с бантами.

– Дана!

– Тс-с! – Девочка прижала палец к губам и испуганно на него посмотрела. – Она идет.

– Кто идет?

– Няня. Слышишь?

Шум схватил дочь и потащил прочь из этой сраной ванной. Сердце билось как сумасшедшее, в голове пульсировало: нашел, нашел! Дана вяло упиралась, но он почти доволок ее до мрачного коридора, как вдруг сумрак заклекотал, задергался, и из-за угла вывалилась тяжелая, длинная тень.

Дана отпустила Шума и стала мелко кланяться.

Тень приближалась. Медленно, но неумолимо. Это оказалась очень тощая женщина в узком-узком платье. Она тряхнула головой со стоящими дыбом волосами и сделала широкий шаг в их сторону. Ее платье хрустнуло, затрещало от натяжения. Тут она заметила Шума, вытянула в трубочку узкие губы – клекот стал громче. Чертова баба как будто звала его, как курицу, – ко-ко-ко-ко-ко!

Женщина снова широко шагнула, снова треск расходящихся швов – и вот она уже вошла в круг света от лампы, и Шум увидел, что это не волосы у нее так всклокочены, как у задрипанного панка, а ручки, маленькие младенческие ручки растут прямо из ее головы – машут, шевелятся, сжимают свои маленькие кулачки, грозят крохотными пальчиками.

Шум взял Дану за руку и рванул по коридору.

– Ко-ко-ко-ко-ко! – побежало следом.

– Папочка, я знала, что ты придешь! Я верила! Я знала!

Они остановились, и он обнял дочь, прижал этот теплый комочек счастья к себе. Из глаз брызнули слезы, вымывая визг автомобильных шин, хруст сминаемого металла, расплывающийся запах бензина и глупый запоздавший крик «Нет!».

Он так много хотел сказать дочери, объяснить. Но не мог, пропасть внутри него медленно затягивалась, и слова, такие нужные именно сейчас, тыкались на дне, что слепые котята.

– Закрой глаза. И ничего не бойся, – только и сказал Шум.

Глотка забулькала, сожрала все звуки, но Дана поняла, послушно закрыла глаза. Они стартанули по кафельному коридору, как бешеные олимпийские бегуны, подгоняемые взрывающим «КО-КО-КО!..».

Шлеп.

Шлеп.

Из решетки появился первый язычок. Любопытствуя, повертелся по сторонам. Следом потянулись другие. Один, длиннющий и синеватый, ловко обернулся вокруг Даниной щиколотки. Шум пнул его. Язычок спрятался, сорвав перед этим с ноги девочки носочек и сандалик. Вместо него из грязной щели высунулось еще с десяток.

Шум подхватил Дану на руки и огромными прыжками понесся вперед. Пятки жгло каленым железом…

Они ворвались в портновскую мастерскую, и там обессиленный Шум поставил Дану и посмотрел на свои ноги: штаны изодраны до колен, висят мокрой бахромой, кожа – сплошное месиво из волдырей и порезов.

– Зачем пришел? – медленно обернулась Швея. Лоскутная кожа на ее черепе пришла в движение, и нити, закрывающие лицо, вдруг лопнули с громким звоном. Внутри провалившегося черепа переливалось что-то вязкое, зыбкое.

Швея взмахнула иглой, и плечо Шума пронзила острая боль. Следом игла прошла через бицепс. Раз, второй. И только сейчас Шум заметил тонкую нить, связывающую его и Швею.

– Папа? Что там? – Послушная Дана так и не открыла глаза.

Шум хотел ответить, но смог лишь зашипеть: шш-тыыы-ш-сссс. Слова не лезли – тыкались в стенки гортани, прихваченные