Искусственные ужасы - Борис Хантаев

Не дожидаясь ответа Гюнтера, она открыла необычную дверь, и их двоих моментально затянуло вихрем внутрь.

Они словно очутились в картине безумного художника. Позади них виднелась та самая дверь, за ней образ квартиры полицейского, а значит, путь к отступлению оставался. С другой стороны перед ними выстроилась небольшая гора из белых человеческих черепов. На вершине её громоздился письменный стол, за которым сидел Франциск Морец – тот самый профессор, чей портрет они решили сжечь. Только вместо обычных человеческих глаз у него были белоснежные склеры без зрачков, из которых сочился чёрный гной. Профессор, как и всё в этом жутком мире, был нарисованным, но от этого он не казался менее настоящим.

– Гюнтер Кляйн и Марил Киршнер, приветствую вас в мире Роберта! – произнёс нарисованный Франциск, восседая на горе из черепов. – Чем я могу вам помочь?

– Мой брат сказал, что я должен узнать название пьесы, которую ставит Густав Фишер, – быстро взял себя в руки Гюнтер. – Сказал, что с его помощью я смогу сорвать постановку.

– Есть слова, которые лучше никогда не произносить, так как цена за это слишком высока. Тот, кто произнесёт их, умрёт – так же, как и тот, кто их услышит. Вы готовы на это пойти? Умереть и убить одновременно столько людей? – спросил профессор.

– Мой брат здесь? Я хочу с ним поговорить, – мотнув головой, потребовал Гюнтер.

– И да, и нет, – уклончиво ответил Франциск. – Вам не удастся с ним поговорить – во всяком случае, сейчас. Время ускользает, капитан Кляйн, дверь в ваш мир скоро полностью растворится, и вы познакомитесь с хозяином этого места, но я бы не советовал. Иронично, я всю жизнь мечтал узнать Роберта, а когда узнал – захотел всё забыть. Не зря говорят: надо бояться своих желаний.

– Гюнтер, посмотри на дверь! – испуганно воскликнула Марил.

Кляйн обернулся и увидел, что очертания его квартиры становятся всё менее чёткими.

– Мне нужно знать название этой пьесы, – серьёзно заявил Гюнтер.

– Да будет так! – Как только Франциск Морец это произнёс, в воздухе появились буквы. – Хорошенько подумайте, как будете его использовать, от вас зависит очень многое.

Марил схватила Гюнтера за руку и потащила за собой. Они успели заскочить в дверь за секунду до того, как она растворилась полностью.

Белый дым в квартире больше не валил; оказавшись в ванной, они увидели портрет Франциска Мореца, совсем не тронутый огнём.

– Как такое вообще возможно? – задумчиво спросил Гюнтер и стал искать сигареты. Сейчас курить ему хотелось больше всего на свете.

– После увиденного я вряд ли чему-то ещё удивлюсь, – ответила Марил. – Что теперь будешь со всем этим делать?

– Без понятия, – закуривая, произнёс он. Внезапно у него зазвонил телефон.

– Капитан, у нас убийство, – раздался в трубке знакомый голос лейтенанта Вернера.

– Что за убийство? – Голова Гюнтера разрывалась, впрочем, как и весь его мир, который в один миг перевернули вверх тормашками.

– Сильвия Браун, – ответил лейтенант. – Я бы вам не звонил, не окажись она матерью актёра, что задействован в пьесе на главной роли. Её застрелили.

– Уже еду, – только и произнёс Гюнтер Кляйн.

Сцена 10

Вернувшись домой и оставив больничную палату позади, Эмилия приняла душ, после которого долго рассматривала себя в зеркале. Лицо приобрело здоровый оттенок, фигура округлилась: бёдра пополнели, грудь увеличилась, а живот никуда не исчез. Так странно было видеть себя такой, но она знала, что, как только родит, быстро приведёт фигуру в былую форму. Она всегда была хороша собой, а беременность – лишь временное неудобство.

Она взяла расчёску и провела несколько раз по волосам. Кончики отчего-то стали завиваться, хотя раньше у неё было гладкое полотно. Эмилия потянулась за лёгким шёлковым халатиком и вдруг почувствовала острую боль, пронзающую тело тысячью иголок. Расчёска выпала из рук и, ударившись о пол, треснула, а она схватилась за раковину, склонив голову. Из глаз покатились слёзы, а из горла вырвался надрывный крик. Внутренние органы словно горели. Её бил сильный озноб, она едва стояла на ногах. Только каким-то чудом Эмилия не ушиблась, когда пальцы ослабли, разжались, а она упала на холодный кафель, распласталась на нём, как лягушка при препарировании. Она не могла даже никого позвать на помощь. Адольф уехал к себе за вещами, и ей оставалось лишь рыдать и терпеть агонию. Ногти впились в ладони. Губы мгновенно пересохли, а из-за сбившегося дыхания крики больше походили на судорожные всхлипы. Её тело выгнулось дугой, словно желая сломать позвоночник, а перед глазами всё поплыло. Казалось, это никогда не закончится, но вдруг послышался шум скрипнувшей двери, и она почувствовала, как её лица коснулся шершавый язык.

– Рыжий Чёрт… – с каким-то облегчением просипела Эмилия, чувствуя, как её щёку облизывают.

Тело окончательно ослабло, и сил не осталось даже на крики. Она просто смотрела в потолок, приоткрыв рот, стиснув кулаки. Волны боли постепенно спадали, пальцы наконец-то разжались, и вскоре к ней вернулось прежнее самообладание.

– Фу, перестань мусолить мне лицо, – попросила она, когда произошедшее осталось позади. И кот, словно поняв её слова, отстранился и принялся тихонько мурлыкать.

Дышать стало легче, и Эмилия поднялась с пола.

Рыжий смотрел так пристально, почти не мигая, жёлтыми глазами, будто оценивал её. И это казалось очень странным.

– Ну что, тебе нравится глазеть на меня голую?

Протяжное «мяу» в ответ.

– Какой же ты всё-таки бесстыдник, – фыркнула Эмилия и, схватив халат с вешалки, надела. Ткань приятно холодила и успокаивала горячую кожу. – И даже нисколько не стесняется, вы посмотрите на него.

Кот тут же принялся тереться о её ноги, выпрашивая ласку. Она с трудом подняла его на руки – пушистый был довольно тяжёлым – и, усевшись на унитаз, принялась чесать за ушком. Раздалось привычное мурчание. Так Рыжий выказывал удовольствие и благодарность. «Как же ему, наверное, хорошо живётся: никаких тебе проблем», – подумала она и сама не заметила, как губы растянулись в улыбке. На душе вдруг стало легко и весело. Она даже забыла, что ещё минуту назад лежала и изнемогала от боли. Рядом с этим котом ей чудесным образом становилось спокойно. А главное, он был с ней ласков – не царапался и не пытался кусаться, будто чувствовал, что ему не причинят вреда, и отвечал тем же.

Хлопнула дверь. Кот тут же спрыгнул с её колен и выскользнул из ванной.

Эмилия запахнула поплотнее халат и, подвязавшись поясом, вышла следом.

В зале никого не было,