Беспокойное хозяйство - Елена Ликина

Пока Дуня смазывала старое подсохшее дерево, паук недовольно поскрипывал изнутри — выказывал разочарование ее побегом с шабаша.

— Чего пырхаешь, муховор? — беззлобно бурчала торчащая здесь же Марыська. — Не заткнешься — так велю Хавронию тебя в мешок упрятать и в реке утопить!

Мизгирь на это зажужжал громче, и коза принялась пенять Дуне, что та разбаловала пленника. Она продолжила бухтеть и дальше, И прервалась лишь, чтобы похвалить садоводческие способности Хаврония — за ночь тот успел выкопать на лугу да посадить на место прежнего куста молодой шиповник. И теперь аромат от розовых нежных цветов разлился по всему двору.

С наступлением утра ведьмы разлетелись. Все вокруг выглядело спокойно и благостно. Из хлева доносилось выразительное телушкино мычание, квохтали куры, требуя, чтобы их выпустили на травку.

— Шиповник к благополучию, хозяюшка! — продолжила рассыпаться в похвалах Марыська. — И для спокойствия тоже. Вишь, шипастый какой? Пускай кто только сунется!

— Шиповник и в любви помогает, хозяюшка! — шепнула с крылечка кикимора. — И сны вещие навевает!

— Я хочу вокруг двора изгородь из него насадить! — Хавроний вопросительно взглянул на Дуню — одобрит ли она этот порыв. И получив благосклонный кивок расплылся в улыбке. — Сделаю, хозяюшка! Будет у нас защита от всякой посторонней нечисти да нежити! Один таковский еще дрыхнет в хлеву. Пойдешь поглядеть?

Дуня конечно же пошла и долго рассматривала спящего.

Худой и бледный, с выразительным носом и удивительно длинными ресницами, он напомнил ей колдуна-чернокнижника из одноименного старого ужастика. Это сходство проявилось лишь теперь — на шабаше она не заметила ничего подобного. Одежда на мужчине была самая прозаическая: потертые черные джинсы и такая же курточка, а под ней — майка с символикой известной панк-группы. Из-под задравшегося рукава проглядывала широкая полоса незатейливой, напоминающей чешую, татуировки. Полупустой рюкзак — как не заметила его раньше? — был пристроен под головой. Дуне почудилось в нём слабое шевеление. И она сделала себе пометку в памяти — проверить, что или кто там может прятаться.

Спасенный дышал тихо и размеренно, губы улыбались чему-то. Дуня не стала его будить, к тому же Хавроний заявил с уверенностью, что «после болиголову сон долгий».

— Как очухается — я тебя кликну, хозяюшка! Придешь тогда разбираться.

На том и порешили. И Дуня отправилась в обход по деревне.

У забора Аглаи топтались дед Фиодор с Ипатьевнами да Пипилюнчик с пустым решетом. Завидев Дуню, бросились навстречу и огорошили неприятной новостью:

— Панасовна не вернулась, хозяйка! Как пошла мужика своего искать — с тех пор и нету.

— Лешак ее прибрал! Или перевертни загрызли.

— Да сам мужик, небось, и того! Говорили ей, не ходи. Сколько можно! Вот и допрыгалась, сердешная!

— Ты дом-то ее себе прибери, пока Аглая там своего не подселила! Все одно бабка навсегда сгинула, так чего дому-то пустовать.

Глава 6

Троица причитающих старух сопроводила Дуню до дома Панасовны. Они попытались просочиться и во двор, но Дуня успела захлопнуть калитку перед носом старшей сестры.

Ипатьевны еще долго толклись у заборчика, привставали на цыпочки, тянули тощие шеи, выжидательно посматривая на окна, пока прискакавшая вслед за Дуней Марыська не пригрозила им карой за излишнее любопытство.

В дом коза не пошла, сказала, что посторожит снаружи. Чтобы никто не сунулся подслушивать.

Выглянувшая из-за двери Липовна одобрила это решение, и Дуня не стала возражать, хотя и полагала, что в исчезновении бабки вряд ли виноваты змей и очарованные им Аглая с Фимой.

Липовна уже пыталась искать пропавшую хозяйку — комнаты пропахли горьким ароматом жженых трав, в плошке дымилась оплывшая свеча, а на кровати разложена была любимая бабкина шаль с подпалинами по краю.

Расстроенный Паисий стожком нахохлился на полу у печи и едва кивнул на Дунино приветствие.

Под горестные вздохи щурка, Дуня стала перебирать вещички Панасовны, по очереди подержала в ладонях старый заношенный тапочек, фартук с въевшимися в ткань пятнами, гребешок без нескольких зубцов.

Все было тщетно — почувствовать через них бабку не получилось. И Липовна мрачно заявила, что «не иначе как Панасовну скрывает место».

— Мы с тобой виноватые! Истинно мы! Отпустили одну — считай загубили! — запричитал было Паисий, но раскинувшаяся на лежанке самобранка перебила его насмешливым фырканьем:

— Тоже мне удержатели-отпускатели! Панасовна бабка упертая! Она вас и слушать не стала бы! Захотела — и ушла. Чем страдания разводить — лучше ту папку достань. Где картинки, что ейный дедок рисовал. Там же карта была. Забыли, склеротики?

— Твоя правда! — Липовна бухнулась на колени, потащила из-под лавки запыленный рассохшийся сундучок. Откинула крышку, пошуровала внутри и вывалила перед Дуней кипу пожелтевших листочков.

На каждом старательный художник очень натурально изобразил представителей лесной нежити: прикинувшегося деревенским мужичонкой одноухого лешака; зависшую у сосны прозрачную и бестелесную маниху, согнутого дугой и заросшего мхом старикашку с глазами-поганками, группу крохотных, похожих на насекомых существ, играющих в кустах бузины. Среди них неожиданно попался Дуне и портрет Домны Адамовны — восседающая на пне словно баба на чайнике ведьма с гордостью демонстрировала миру какой-то замызганный коричневый сверток. Приглядевшись, Дуня разобрала на свертке бледный овал лица с ртом присоской и щелочками глаз.

На вопрос, что это может быть за существо, Липовна пробормотала про «русалочью ляльку».

— Поймала! Сподобилась! — согласно прицокнул Паисий. — От того и раздулась по жабьи. Вишь, какая довольная.

— Лялька? Это… ребенок⁇

— Вроде него. Мамка небось утопилась. Или помогли. А он уж после народился, на дне. Потому и таковский, жутенький. Ведьмы за потерчами охотятся. Используют для наведения красоты. Я еще малы́м слыхал, что от ихней крови лицо гладким делается да белым. А потрошки…

— Хватит болтать попусту! — Липовна замахнулась на щурка, чтобы заткнулся. — Ты, хозяйка, глупости не слушай да на каляки эти долго не гляди, тебе карта нужна.

Переложив еще несколько рисунков, Дуня обнаружила карту, точнее хаотичное скопление небрежно прорисованных черточек и точек, изображающих лес. Кое-где красными крестиками и кружочками были помечены особенные места.

— Вот здесь вот болотина, а дальше — речушка. Ручей. — принялась расшифровывать непонятные знаки Липовна. — Там, вишь, переход. Он его кружочком обвел. Пожирнее. У перехода закорючка — Виринейка. А вона — дуб. Под ним волкодлаки и собираются. Так Панасовна говорила.

— Мне нужна нитка и что-то подходящее для подвеса. — Дуня аккуратно расправила карту на столе, продолжая вглядываться в линии и знаки.

— Думается мне, что бабка к тому дубу и подалась. — Паисий небрежно чиркнул ногтем по тонкой бумаге, за что удостоился тычка от подошедшей Липовны.

— Вот! — крыса подала Дуне