Беспокойное хозяйство - Елена Ликина

погладила пальцем белую метелочку и осторожно отковырнула от нее несколько маленьких цветков. Подержала их в ладонях, попросила, чтобы открыли ей путь внутрь и бросила на землю.

С легким шуршание ветки раздвинулись. В проеме блеснула темная полоска озерца. Долетел слабый запах тины.

Картинка нарисовалась самая благостная: бледно желтели бутоны болотного ириса; негромко перешептывался камыш; сновали стрекозы; водомерки скользили по воде над широкими листьями кувшинок; многоголосьем зудели насекомые. Рыба ходила у поверхности, пуская круги среди ила.

Сгорбившаяся Панасовна так и сидела на камне.

Полностью погруженная в себя, она не среагировала на появление Дуни, лишь пальцы продолжили терзать скрученный в трубочку платок. Волосы старухи растрепались, ленточка в косице держалась на одном узелке. Зубы плотно вцепились в шишку, и Дуне пришлось повозиться, чтобы ее извлечь.

Сдвинуть бабку с места тоже оказалось непросто. Дуня порядком запыхалась, пока смогла немного подтащить ее к проходу.

— Вот так да! Сразу две курочки с моем курятнике! — за спиной раздались редкие громкие хлопки. Склонив голову к плечу, в проходе между кустами стояла Соломония. — Ну что же ты застыла, дева? Проходи! Я не держу! — подбодрила ведьма Дуню и даже отступила в сторону, освобождая тропинку.

Панасовна забормотала что-то и неуклюже шагнула вперед, но Дуня придержала бабку, выдрала у нее из рук платочек и бросила перед собой.

Короткое пламя тотчас охватило тряпочку, и она рассыпалась пеплом.

— Не дура, значит? Ну-ну… — хмыкнула Соломония. — Вы не сгорите. Не бойся. Так, обуглитесь немного. Для моего ритуала то и нужно.

Дуня сделала вид, что испугалась и быстрым движением выхватила из кармана замусоленный травяной комочек, швырнула его в грудь ничего не подозревающей ведьме.

— Чттто ттты… — рот Соломонии перекосило, она застыла, подавшись вперед.

Воспользовавшись моментом, Дуня ловко набросила на ведьму сплетенную Звездочкой сетку и закрепила ее невидимым замком. Потом выпутала из бабкиной косицы ленточку и снова бросила на тропинку. Увы, все повторилось как с платком. Ленточка сгорела дотла.

— Не уйдете! Не спасетесь! — прошипела из-под накидки очнувшаяся Соломония. А потом обратилась в крупную черную муху и вылетела через ячейку наружу.

Дуня молниеносно вскинула руку, сгребла воздух в кулак и едва не разжала пальцы, когда по коже противно поскреблись колючие лапки.

— Пустиии! Выпустии меня! — донеслось едва различимое жужжание. — Я же пошутила, кума.

— Я с тобой не кумилась! — Дуня тряхнула кулаком. — Сними запрет! Убери огонь!

— Нет его. Нету. — прогудело изнутри. — Это лишь морок. Заморочка. Отпусти. Я докажу.

— Сейчас отпущу. Только найду подходящую паутину… — усмехнулась Дуня. Она еще раньше приметила сбоку среди листвы широко раскинувшееся изящное полотнище с притаившемся в центре крупным желтобрюхим пауком.

— Удержи ее! — послала беззвучную команду и бросила муху в паутину.

— Пустии! Освободиии! Это лишь морок! — Соломония забилась в липких тисках,

— Не верю! Сними запрет!

— Это моро… — Соломония завизжала, когда паук медленно направился к ней. — Останови его! Я сняла! Все сняла! Можешь проверить!

— Давно бы так! — Дуня быстро протащила Панасовну по проходу, а потом обернулась и, прищелкнув пальцами, освободила перепачканную липкими нитями муху.

Соломония резво метнулась куда-то вверх и пропала. В воздухе остались висеть лишь слова проклятия и обещание поквитаться.

— Не надорвись в своих стараниях! — Дуня поволокла Панасовну прочь от кустов — сквозь кисельное марево, мимо стволов и цепляющих за волосы еловых иголок, к мающемуся возле ступы Хавронию.

Пока тот пытался взгромоздить Панасовну внутрь, метнулась назад — расплела навязанную на кусте косицу и поблагодарила калину за помощь. А потом, осененная внезапной подсказкой, отломила торчащую сбоку подсохшую ветку и побежала к ступе.

До Замошья домчали быстро. Не оправившаяся от встряски Соломония не стала преследовать ступу. Пока помощники с причитаниями извлекали из нее Панасовну, Дуня разломала ветку пополам. Одну часть воткнула у своего забора, другую вручила подоспевшему щурку, велев сделать то же самое у дома бабки.

— Телушку подоить пытались! Аглайка с Фимкой!

— На святое покусилися! На телушку! Куря́м шеи поотворачивали, гадюки!

— Только Мамуся с Курлыней и спаслися!

— Змей их подучил. Больше ведь некому!

— Змей! Змей! Он до молока сам не свой! Любит коровье молоко!

Новости водопадом обрушились на Дуню.

— Явились да не на тех напали! — веселый голосок Марыськи едва пробился сквозь общий гвалт и оханье. — Мы с Прыткой их в мешок увязали! Будут впредь знать с кем связываться!

— Хлопотун отвлек, а мы — хопа! А они — оппа… — захлебнувшись от восторга, мышуха стартовала с крылечка и с веселым попискиванием закружила над Дуней.

— Да не мельтеши ты! И без того голова как чугун! — прикрикнула Марыська и вздохнула. — Запрятать — запрятали, хозяюшка. Да мешок тот сразу змей утянул. А кто мы такие, чтобы ему мешать?

Коза подбежала к Дуне, потерлась мордочкой о коленки, подтолкнула к двери и более-менее связно поведала о произошедшем:

После того, как Дуня и Хавроний отбыли за Панасовной, коза с Прыткой наведались в хлев проведать спящего и увидели там разбросанную солому да вороха перьев. На земле высился печальный холмик из ощипанных куриных тушек, а за перегородкой возле телушки раскоряченной жабой восседала Аглая и выдаивала молоко в здоровенный кувшин. Фимка же склонилась над хозяином Прытки, чуть ли не носом тыкаясь ему в лицо. Кулишонок, пригвожденный закляткой, беспомощно обвис на стене, а в углу за сложенными стопочкой мешками спрятался невидимый хлопотун. По сигналу мгновенно сориентировавшейся Марыськи он налетел на баб маленьким вихрем — запорошил глаза пылью, насыпал на головы колючее сено, а Марыська с Прыткой похватали по мешку да напялили на головы разбойниц. Послышался свист, сверкнули и рассыпались искры, и бабы пропали вместе с мешками и курами, оставив после себя черепки от разбитой крынки и тлеющее сено.

— Змей их забрал! Чуть хлев не спалил! Прищучить его пора, хозяюшка! Чем дальше — тем пакостливее становится! И баб-дур подначивает! — снова завели-запричитали домо́вые. Но Дуню сейчас взволновало другое.

— Они видели нашего гостя!

— Видали, да. — подтвердил Поликарп Иваныч. — Потому и пришлось его в дом перебазировать. На лежачок.

— Он… в доме?

— Где ж еще? В баню ведь не положишь. Как на печку приткнули, так там и лежит.

Дуня вскочила на приступочку, подтянулась и увидела бледное бескровное лицо спящего. Его явно мучили кошмары — губы подергивались, глазные яблоки крутились под закрытыми веками. Он еще больше осунулся и как-то ссохся. Оставлять его в таком положении было опасно, да и змей в любой момент мог попытаться устранить возможного соперника, а заодно и отомстить за провал с молоком.

И Дуня решилась:

— Будем