Водяной 4 - Константин Паули

— Привязки к реке или конкретному месту нет, — ответила она. — Однако, само собой, это будет не особенно далеко от Мегалита. Думаю, мы можем использовать любой берег озера или реки в радиусе пары километров.

В этот момент у меня зазвонил телефон. На экране высветилось «Босс Мария Антоновна».

— Алло? — я немедленно ответил. Негоже не брать трубку от начальника, который позволяет тебе отсутствовать на рабочем месте большую часть времени.

— Вадим! — её голос был, как всегда, торжественно-взволнованным. — Есть! Я же говорила, что от меня не спрятаться! В общем, мы вычислили того юношу, что на четырёх конечностях ходит. Оказывается, его привезли из города к бабке Агафье. На лечение. Наверняка она его заговаривать будет.

— Спасибо, Мария Антоновна, — сказал я. — Буду знать.

Я слушал, молчал, переводил взгляд с телефона на Василису. Она ловила каждое слово.

— Ну, вот! — торжествующе отреагировала баба Маша. — Ты, если что-то новое про него услышишь или увидишь, сообщи. Понял?

— Понял! — пообещал я и завершил вызов.

Василиса подняла бровь.

— Итак, выражаясь языком детективов, след тянется к нашей деревенской знахарке Агафье, — сказал я задумчиво. — У меня для неё как раз есть квитанция на газ. Поеду, пообщаюсь.

Василиса усмехнулась:

— У тебя для всех что-то есть, Вадим. Ты как дедушка Мороз, только работаешь круглый год и подарки у тебя не всегда радостные.

— Я ещё и отдаю их не всем, а как учил почтальон Печкин. Только тем, у кого доку́менты есть.

Я сделал паузу и с нажимом продолжил:

— Есть у вас доку́менты? Или усы, лапы, хвост — вот и все ваши доку́менты?

Василиса фыркнула.

— Вот ты шутить, а повсеместно вводят идентификацию по биометрике. Можно сказать, что кот Матроскин зрел в будущее. Скоро документы вообще будут не нужны. Отпечатки пальцев, лицо, сетчатка глаза. Всё.

— Ну, да, — согласился я. — Но что-то мне подсказывает, что если люди научились подделывать документы, то они научатся подделывать и это. Голос уже подделывают так, что не отличишь. Причём, заметь, люди это делают без всякой магии.

Она безрадостно улыбнулась:

— Это правда. Ну ладно, пойду я, а ты иди на разведку к бабке Агафье, проверь, что там за зверь в человечьем обличии, псих, модник или, может быть, новый двоедушник, собрат твоему Руслану, — сказала она.

Она махнула рукой и пошла к опорнику. Я смотрел ей вслед несколько секунд.

Сад, лес, барсуковая биометрия. Странный мир, к которому надо всё время адаптироваться.

* * *

Бабка Агафья жила на окраине посёлка и считалась местной.

Дядя Толя когда-то рассказывал мне, за рюмкой коньяка, которую я ему наливал, если он приходил ко мне в гости, про Агафью.

Надо сказать, что с момента начала его творческой карьеры он заходил всё реже.

Так вот, он говорил, что Агафья вовсе не местная, хотя со своими странностями вписалась в Колдухин очень быстро.

Есть такие люди, приехали и через пару недель их все воспринимают, как неотъемлемую часть общины, пейзажа и местной истории. А кто-то живёт в этом месте уже два десятилетия и до сих пор считается «понаехавшим». Черта оседлости — штука тонкая.

Так вот, Агафья, по словам дядя Толи, приехала в посёлок в конце девяностых откуда-то из Североморска, где работала в ведомственном госпитале для подводников. Какая-то тёмная история у неё произошла — то ли с начальством поцапалась, то ли вылечила не того, кого надо. Однако свою медицинскую карьеру она свернула резко и с хрустом, как газету, и выбросила в мусорное ведро. Про своё прошлое Агафья не рассказывала, несла его тайны как крест.

— Она не из наших, — говорил дядя Толя, задумчиво прищуриваясь. — Однако и чужой её никто не назовёт. Как объяснить… она вроде бы сама по себе, живёт отдельно от всех, но народ почему-то чувствует родство с ней. Непростая личность, конечно, и многих пугает, да и характер у неё жёсткий, непростой. Но искренняя и людям помогает.

Тут он был прав. Бабка Агафья меньше всего походила на добренькую деревенскую бабушку с пирожками и кабачками. Она была сухая, как палка, выброшенная на берег своего Баренцева моря после сезона штормов. Ничего деревенского во внешности. Аристократический вид, седое каре, стриженное с хирургической точностью. Тёмно-карие глаза, которые смотрели сквозь тебя, как будто ты был прозрачен. И одна глубокая горизонтальная морщина на лбу — ни тени улыбки, ни намёка на тепло.

И при этом все её знали, побаивались и уважали.

Я тоже с ней общался и чувствовал в ней что-то вроде природного магического дара, некую внутреннюю силу.

Бабка Агафья была далека от магии в том смысле, в каком я её понимал. Агафья не верила в большинство экстрасенсов и ведьм. Считала их мошенниками и плутами, и в этом она была не так уж неправа. Она верила в медицину, которую дополняла народными средствами, травничеством и гипнозом. И лишь отчасти допускала, что существует биоэнергетика — как неизученная часть физики.

Свои мысли она держала при себе, как драгоценности в сейфе, и догадаться до того, что в её голове, можно только косвенно.

В последнее время вокруг неё регулярно вертелся Платон Аркадьевич, профессор-библиотекарь, которого я вытащил из развалин секты «Новая Эпоха Космоса».

Старый учёный на серьёзных щах подозревал, что Агафья — настоящая колдунья, а её знахарство только прикрытие, ширма.

Он ходил за ней неотступно, изобретая разнообразные предлоги, занося какие-то записи в потрёпанный блокнот. Порой мне казалось, будто он трудится над научным трактатом о ней, либо тщетно стремится постичь её загадку.

Только одно я знал наверняка — бабка Агафья была настоящим психологом. Без магических навыков она видела людей насквозь, давала советы или говорила неприятные вещи, но всегда попадала в цель.

При этом место, где жила Агафья, было ещё более странным, чем она сама.

Маяк.

Настоящий маяк, не стилизованный под что-то милое и декоративное, а натуральный советский маяк, построенный по типовому проекту. Небольшой, но настоящий. Маяк был штукой неестественной для Колдухинских полей.

Он стоял даже не на берегу озера Камколь — хотя озеро было видно сверху, если подняться на смотровую площадку. Просто высился посреди полей, белый и одинокий, как памятник сюрреализму.

По словам дяди Толи, маяк построил в глубоко советские годы какой-то местный чудик. Неизвестно, чем он руководствовался, но умер ещё