Водяной 4 - Константин Паули

Она подошла к парню, обошла вокруг, словно изучая экспонат музея мадам Тюссо. Склонила голову набок, и я увидел, как в её глазах вспыхнули яркие угловатые узоры.

— Ну, что сказать, Вадим, — произнесла она, — Он действительно под заклятьем. Только под каким-то кривым. Проклятье наложено, однако предназначалось оно вовсе не ему.

Я удивился.

— Это что ещё за проклятие Шрёдингера? Проклят, но не проклят? — я не удержался от иронии. — Поясни.

Василиса выпрямилась, обернулась ко мне. На её лице было такое выражение, что она сейчас объяснит что-то сложное не только для меня, но даже и для неё.

— Слушай, ну, проклятие — это смесь энергии и информационной составляющей. Такое бывает, когда прокляли, скажем, родителей, но проклятие перешло на ребёнка, перетекло, сработало рикошетом, — она говорила медленно, подбирая слова. — В любом случае он, во-первых, не двоедушник. Может быть, проклятие должно было превратить его в зверя, в волка там или козлёночка. Но этого не произошло. А во-вторых, он определённо жертва магии двоедушника, и это дело касается нас напрямую, — она сделала паузу. — Ну и, в-третьих, мы обязаны сообщить Инквизиции.

Я почувствовал, как внутри меня холодеет.

— Что, опять? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Чтобы что? Чтобы Денис нашёл двоедушника с магическими способностями и закатал в свой Азкабан, как камушек в асфальт?

Василиса показала пальцем на застывшего молодого человека:

— А ты считаешь, что за причинённые парню страдания, мы должны выдать гаду талоны на усиленное питание?

Я смотрел на квадробера. Его застывшее лицо было искажено душевной болью и звериной яростью.

— Но мы же не знаем, что произошло! — я говорил быстро, перечисляя варианты, при которых неизвестный двоедушник не будет таким уж злодеем. — Может быть, это самозащита? Может, результат случайного воздействия артефактов? Может, парень преступник и наказан поделом?

Василиса посмотрела на меня так, словно я только что сказал что-то невероятно глупое.

— А с чего это ты взялся решать, что его наказали, как ты выразился, «поделом»? — в её голосе была сталь. — Кто дал тебе право его судить? Ты что, судья?

— Ни в коем случае и уж точно я не судья, — возразил я. — Но инквизитор будет судить — это точно. Судить и наказывать. И кроме того, Денис не станет парнишке помогать. Он просто заберёт виновного, а на кликушу, который пострадал, ему плевать. В его функционал не входит помощь. Он правоохранительный, если не сказать, что карательный — орган, — я сделал паузу. — А мы заинтересованы в том, чтобы его расколдовать. Ну и, чтобы он перестал здесь по полям скакать, людей пугать. Людей и одного ни в чём не повинного барсука.

Василиса прыснула:

— Опять ты за своего дружка переживаешь?

— Конечно, переживаю. Представь, если прогулка Руслана в виде барсука обернётся встречей с кликушей? Оба — дикие и непредсказуемые существа. Начнёт он путь оборотня с драки, совсем не хотелось бы такого начала.

Глава 7

Костюм, шторка и неприятные вопросы

Она критически осмотрела застывшего парня.

— Ладно. Тут ты прав. Если мы можем помочь этому горемыке, который совершил эволюцию в противоположном направлении, то надо попытаться. А сдать виновного двоедушника инквизитору, если он существует, мы всегда успеем.

Она уже собиралась щёлкнуть пальцами снова:

— Давай я их разморожу, и мы поговорим.

— Прежде, чем ты щёлкнешь пальцами, — быстро сказал я, — ты должна кое-что знать.

Она замерла, приподняв одну бровь:

— Что знать? Не понимаю.

Я почесал затылок. Это был тот момент, когда мне хотелось стать водой и утечь за порог.

— Ну, я тут сказал бабке Агафье, что ты потомственная знахарка. И что у тебя дар от покойной бабушки.

Василиса раздула ноздри.

— Вадим Иванович! Моя бабушка, мир её праху, оставила этот мир оооочень давно, и ты уж точно не хотел бы с ней столкнуться! — сказала Василиса с некоторым раздражением. — Попробуй объяснить мне, зачем ты без разрешения про меня странные слухи распускаешь?

— Потому… — я попытался улыбнуться. — Что кончается на «у». Просто чуточку приукрасил, чтобы втереться к ней в доверие. Мне же нужно было придумать, как тебя притащить сюда. Пришлось импровизировать. А раз уж получилось, значит, я молодец и свою работу сделал. Теперь твоя очередь быть молодцом и твоей блестяще придуманной легенде соответствовать.

Василиса скрестила руки на груди. Её взгляд мог бы прожечь во мне дыру.

— Ты хочешь, чтобы я руками махала и издавала мистические звуки, как полоумная сова? Чтобы говорила чушь про стрельца, который въезжает в дом Юпитера верхом на Водолее? — её голос становился всё тише и опаснее. — Я тебе кто, клоун, отставший от цирка?

Она не дала мне ответить и щёлкнула пальцами.

Мир вздрогнул от резкого звука. Квадробер завыл, зарычал, шагнул вперёд — и Василиса сделала плавный жест руками, словно дирижировала невидимым оркестром. Её пальцы плавно двигались в воздухе, и я почувствовал, как комната наполнилась магией — густой, почти осязаемой.

Парень осел на диванчик. Его глаза закрылись. Он сделал счастливое лицо и уснул, словно младенец.

Тем временем я посмотрел на бабку Агафью, которая только-только вернулась в поток времени. Её глаза округлились.

— Я же говорил, что у Василисы дар! — мне пришлось прокомментировать действия Василисы для закрепления эффекта, потому что на будущее было важно, чтобы Агафья признала особый статус Василисы.

Василиса бросила на меня взгляд, который обещал неприятный разговор позже. Однако важнее было то, что бабка Агафья согласно кивнула и посмотрела на Василису с благоговением, так что было понятно, легенда про потомственную знахарку была принята.

— Простите меня, Агафья Петровна, — произнесла Василиса твёрдо, но вежливо, — но я убеждена, что должна встретиться с родителями Ярослава. Что Вы об этом думаете?

— Завтра будут. Я уже не раз говорила с ними, вряд ли они скажут что-то принципиально новое. Но если ты настаиваешь… Приходи. Почтальона тоже зовём? Вижу, что ты гипнозом обладаешь. Может, получится что-то полезное добыть? А пока позволь моему подопечному отдохнуть. Идите с Вадимом. До завтра.

* * *

Есть особый вид усталости, когда тело уже не совсем твоё. Когда руки становятся чужими, тяжёлыми, а веки