Падение клана Шэ. Том 2 - Ло Ян

и мысли привычно вернулись к его высочеству. Когда они виделись в последний раз, глаза его показались ей блёклыми, как у старика. Потерял ли он свою суть? Или он всегда был таким слабовольным, таким предателем, просто любовь ослепляла её…

Слабовольный, предатель, но какой же он был красивый в свадебном наряде цвета спелой яркой вишни!

На свадьбу принца Цзиньюаня и принцессы Янмэй её, конечно же, не позвали. Сперва она даже обрадовалась: пусть ей вонзили в сердце нож, но хотя бы проворачивать не стали. Но в конце концов болезненное любопытство победило: она должна была испить чашу боли до конца. Хоть и не знала почему.

Незаметно обойти дворцовых стражников и запрыгнуть на крышу храма предков было просто, разобрать черепицу, чтобы получилось окошечко, – ещё проще. Но вот смотреть…

Сверху она не видела толком лица А-Юаня, только его гладко зачёсанные волосы и вспыхивающий золотом гуань, украшенный шпилькой в виде летучей рыбы. Красные одежды с золотой вышивкой, от которой в глазах рябило, – не разобрать узоров. И сестрица Янмэй была рядом с ним как куколка. Каждое движение её было так спокойно и изящно, будто она совсем не волновалась. Как может невеста не волноваться в день свадьбы? Она вела себя скорее как бодхисаттва, которую ничто земное не трогает. А принц, наоборот, двигался как во сне. Даже не сразу вспомнил, что нужно совершить три поклона, замешкался. Сестрица Янмэй поклонилась ему, а он просто стоял и смотрел… А потом, спохватившись, не встал, а скорее рухнул на колени, словно марионетка, у которой отрезали ниточки.

Старый тесный храм показался ей вдруг шкатулкой, набитой разноцветными куклами в шёлковых тряпочках. Просто представление, которое разыгрывают невидимые кукольники: принц одолел всех злодеев и получил принцессу в награду…

Шэ Юэ даже плакать не смогла. Кто плачет на кукольном представлении, которое так хорошо кончается?

«Где же мой настоящий А-Юань?» – думала она, спустившись с крыши и бесцельно разгуливая по саду. И на сердце было тяжело, будто он умер. Будто им никогда больше не увидеться.

Ей хотелось кричать, требовать, чтобы вернулся вчерашний день, чтобы всё сделалось иначе… Но некому было жаловаться и не на кого кричать. Ни Небо, ни боги не исполняют таких глупых просьб.

С принцем Цзиньюанем они, конечно же, так и не увиделись. Братец Цзюэ сказал, что принц той же ночью уехал на границу. После таких вестей нельзя было не навестить сестрицу. Ее счастья Шэ Юэ не выдержала бы, но с несчастной Янмэй ей было легче. Жалость к названной сестре, которая осталась в одиночестве и думает, верно, что её все покинули, была сильнее горя.

Они обнялись при встрече и принялись плакать обе, стоило сесть на кушетку.

– Ах, сестрица Юэ, – принцесса прерывисто вздохнула, утирая слёзы платочком. – Как я, ничтожная, смею плакать, когда у тебя такое горе… Скажи, простишь ли ты меня когда-нибудь?

– Но я же давно тебя простила! – Шэ Юэ жадно выпила чашку воды, поднесённую служанкой. – Ты мне не поверила?

Янмэй опустила глаза.

– Это иное… Сестрица, я никогда в своей жизни не любила и думала, что это счастье, ведь мне нужно было думать о браке, а не о любви. А теперь… Теперь мне кажется, что я как будто… Полюбила своего господина, хоть и запрещала себе ради тебя! Но не бойся… Не бойся… В его сердце только ты. Он даже не посмотрел на меня…

Она разразилась отчаянными рыданиями, и Шэ Юэ не смогла не зарыдать вновь вместе с ней, хоть и сама не знала отчего. От того, что у неё появилась соперница? От того, что они обе словно вдовы?

– Что ты, сестрица… Как можно не влюбиться в него… – с трудом выдавила она между рыданиями. – Он же такой… Такой красивый… И добрый…

– Он так благороден… – всхлипнула сестрица… И вдруг рассмеялась. Шэ Юэ, не выдержав, рассмеялась вместе с ней. Она чувствовала себя очень глупой, но быть глупыми вместе оказалось куда утешительнее. Ведь никому из них принц Цзиньюань на самом деле не принадлежал.

Они распрощались, пряча опухшие лица, и обменялись гребнями, обещая писать друг другу. Шэ Юэ думала, что вот сейчас станет легче… Но на мир словно туман опустился.

Братец Цзюэ всю дорогу из столицы злился на принца, злился на Фэнбао, уехавшего с ним. Но если принца Цзиньюаня он вовсю ругал, называя неблагодарным и двуличным, то на болтуна Хуаня сердился странно: фыркал, пыхтел, крутил в руках нефритовую подвеску-полумесяц, будто собирался выкинуть её в окно подаренного императором экипажа, и иногда тихонько рычал даже.

– Может, в него кто-то вселился? – шёпотом спросил на привале братец Янь. – Поищем монаха?

Шэ Юэ только обняла его в ответ.

– Как же я хочу, чтобы ты навсегда остался моим малышом! Никогда не вырастай! – потребовала она, пощипывая его за щечки. Братец Янь, конечно, вырвался и убежал. Наверное, решил, что всей его родне не помешал бы монах, изгоняющий демонов.

Дома тоска немного развеялась: дел было невпроворот. В школу потянулись ученики, нужно было отстраивать сгоревшие много лет назад павильоны, всех кормить и привечать. Конечно, у матушки появились помощники, но ей трудно было к этому привыкнуть, да и пока разъяснишь, кому что делать!

Шэ Юэ чувствовала себя медленной, как улитка, и порой не вынеся творящегося вокруг хаоса, сбегала к братцу Юю. У него всегда царила тишина: устроившись у окна с видом на постепенно загоравшийся красками осени сад, он день за днём разбирал рукописи Шэ Лань. Это оказалось делом нелёгким: мало того что мысль её была непоследовательна и то уносилась к небесам, то ныряла в земные глубины, так ещё и выражалась Шэ Лань порой иносказаниями, а порой и вовсе шифром. Шэ Юэ мало чем могла тут помочь, разве что бегать в библиотеку искать книги, которые просил братец, но помощь пришла с неожиданной стороны.

В начале сезона лицю, прибыл вдруг из столицы дядюшка Бай, уже не на костылях, но с тростью. После спешного отъезда принца он понял, что двор не для него и попросился погостить прежде, чем вернуться на родину. Удивительное дело: при нём хаос, в который погрузилась школа, как-то сам собой успокоился. Обликом дядюшка Бай напоминал сухое дерево, исполненное печальной, увядающей красоты, – такими деревьями монахи любуются, медитируя о бренности всего сущего. Говорил дядюшка Бай негромко, но чётко, имел мягкий характер и приятные манеры, был нетребователен и довольствовался малым, но без показной аскезы. Он всегда находил цитату из древних чтоб поддержать братца Цзюэ, сразу сошёлся с братцем