Ночная сторона реки. Истории о призраках - Джанет Уинтерсон

Я с самого начала мечтала восстановить помещение лавки и снова открыть там торговлю, и, когда мои друзья наконец съехали к себе домой, занялась подготовительными работами.

Когда магазин открылся, и помещение заполнилось покупателями, в подвале наступила тишина.

Привидения переместились наверх. Ко мне.

Постарайтесь представить себе пролет крутой прямой лестницы, ведущей от входной двери к кухне, рядом с которой расположена небольшая, обшитая панелями столовая. Следующая лестница начинается между этими комнатами. Круто повернув в сторону, она ведет к двум квартиркам, одна справа, другая слева; между ними втиснута еще одна маленькая комнатушка, которая, вероятно, служила туалетом для обеих семей. Над этими комнатами находится мансарда, где я сейчас сплю. Ванные комнаты появились гораздо позже (в 1950-х годах) – в башенке-пристройке на заднем дворе.

Нас занимает прежде всего третий этаж, и в первую очередь угловая комната, имеющая две главные особенности. Она должна была рассматриваться как наилучшее место в доме в ту пору, когда тут сдавали меблированные комнаты.

Начнем с того, что у меня сложилось отчетливое впечатление, что я никогда не бываю в этой комнате одна. Присев почитать у камина, я испытывала явное ощущение, что кресло напротив кем-то занято. Это не казалось неприятным, но странным – точно. Почему-то я решила, что это персона женского пола. Заходишь в комнату, и она кажется пустой, в том представлении, в каком комнаты могут быть пустыми, как будто ожидают, что ты войдешь туда. Нужно сесть, успокоиться, и примерно через полчаса ваше одиночество будет нарушено.

Однажды, когда меня не было дома, ко мне зашла подруга и села подождать меня в той самой комнате. Когда я вернулась, она, немного конфузясь, спросила, не замечала ли я в этой гостиной чего-нибудь необычного. Я промолчала – верный способ заставить собеседника высказаться подробнее, – и она призналась, что видела женщину в сером платье.

Она оказалась удачливее меня; я вообще не видела привидений воочию, а лишь ощущала их присутствие. Я хочу специально подчеркнуть: в этом нет никакой неопределенности. Привидения неуловимы, но ощутимы.

На протяжении многих лет – а мы говорим о периоде лет в тридцать – мои привидения появлялись и исчезали.

Я ненадолго сдала дом жизнерадостной практичной американке, и ее призраки не посещали, а если и посещали, то она обходилась с ними в том же стиле, что и семья ее соотечественников в рассказе Оскара Уайльда «Кентервильское привидение». Это одно из моих любимых литературных произведениях о призраках. Если вам интересно, что это за стиль, прочитайте.

Когда Лиза съехала, я привела дом в устраивающее меня спартанское состояние: идеальный порядок и простая добротная мебель, только самое необходимое. Это роскошь, возможная лишь в том случае, если вы не живете постоянно в одном месте, и у вас нет кошек и детей. Или собаки. В моем другом доме кошки, собаки и Бог знает что еще делают появление духов невозможным. Там происходит чересчур много событий. Призракам, похоже, нравится спокойная жизнь – по крайней мере спокойная для них самих.

Спиталфилдс благоприятен для привидений. Ночью здесь нет яркого освещения, всегда горят свечи, а камины я оборудовала газовыми горелками. Итак, зимний вечер, деревянные панели отражают свет, блестят половицы, телевизора нет, и тишину нарушают лишь мои почти беззвучные движения да шелест страниц.

Угловую комнату вскоре освоил новый посетитель – на сей раз это был шумный сердитый мужчина, который гремел каминными решетками, хлопал дверью, возился с освещением и, что непростительно, в первый же день протопал на чердак и тяжело уселся на мою кровать. Ненавижу, когда меня беспокоят по ночам.

Буквально на днях, поздним вечером, как раз перед тем, как я отправила эти страницы издателю, я была дома, когда по изголовью кровати с яростной силой стукнуло, а потом в угловой комнате раздался жуткий грохот. Я накричала на виновника, кем бы он ни был, и напомнила, что мне необходимо хорошенько высыпаться. Существо погрузилось в угрюмое молчание.

Не знаю, доводилось ли вам наблюдать за обидой привидений. Это похоже на поведение ребенка, который старается сохранять тишину и в то же время делает все возможное, чтобы привлечь к себе внимание.

В последнее время, когда я вхожу в дом или покидаю его, я бодро окликаю призраков, приветствую их и прошу, чтобы они вели себя хорошо – в конце концов, они мои жильцы. Я понимаю, что они предпочитают гулять по ночам, но я прошу не привлекать меня к своим развлечениям.

В кухне время от времени само собой включается радио – но не раньше восьми утра, что меня вполне устраивает.

У меня такое впечатление, что призраков очень привлекает электричество. Они определенно забавляются им – в доме вспыхивают и гаснут лампы, а уж переключение радиоприемника с волны на волну – вообще классика.

А однажды, всего однажды, со мной произошел чрезвычайно странный случай.

Это случилось вскоре после смерти моей дорогой подруги Рут Рэнделл. Сама Рут поверила в привидения уже ближе к концу жизни, после того, как испытала неприятный опыт в кубинском отеле – после этого она придерживалась мнения, что здания сами улавливают и высвобождают энергию, а вовсе не призраки «посещают» их.

Я с грустью думала о Рут, ожидая, пока мой ноутбук соберется с силами. На одну секунду на экране мелькнуло улыбающееся лицо Рут.

Это была фотография – и у меня есть эта фотография – более того, она есть в компьютере, – но я не рассматривала ее, не искала и вообще не делала ничего такого, из-за чего она могла бы появиться на экране.

После этого я больше никогда не ощущала присутствия Рут, хотя много раз проходила мимо ее дома в Лондоне, после того как ее сын продал его, и задавалась вопросом: осталась ли она там? Ей нравился этот дом, и она надеялась, что Саймон сохранит его за собой.

Смерть – это потеря, как для мертвых, так и для живых. Останавливаясь перед ее домом, я страстно желала, чтобы она открыла дверь, как это бывало обычно, и из глубины негромко доносилась музыка кантри. И чтобы она широко улыбнулась.

Ее широкую улыбку я и увидела на своем экране. Позже я сообразила, что это произошло в пределах сорокадневного траура, соблюдаемого различными конфессиями и культурами – исламом, католической и православной церковью, у евреев он составляет тридцать дней. Возможно, считается, что именно это время требуется душе, чтобы по-настоящему покинуть эти места.