Голос нации - Александр Науменко

Электричества не было уже три месяца. Сначала отключения были веерными, потом генераторы на ГЭС Итайпу встали окончательно. То ли из-за отсутствия запчастей и инженеров, то ли из-за саботажа. Вместе со светом ушла вода. Насосные станции замолчали, и двадцать миллионов человек оказались заперты в каменном мешке без канализации.

Улицы, некогда забитые яркими карнавалами и вечными пробками, теперь напоминали декорации к фильму ужасов. Правительство Федеративной Республики исчезло в первые же недели. Президент, как поговаривали, сбежал в бункер в Амазонии, бросив армию на произвол судьбы. А армия, лишенная командования и зарплат, быстро распалась на вооруженные группировки, которые мало чем отличались от наркокартелей.

Настоящая власть теперь принадлежала PCC, Primeiro Comando da Capital. Тюремная группировка, годами контролировавшая фавелы, вышла из тени. Они были единственными, у кого имелась структура, жестокая дисциплина и оружие. Фавелы, эти кирпичные наросты на теле города, потекли вниз, захватывая богатые районы Жардинс и Морумби.

Днём город казался вымершим. Редкие прохожие передвигались перебежками, прижимаясь к стенам. На перекрестках лежали остовы сожженных автобусов и баррикады из мешков с мусором. Магазины были разграблены ещё в первый месяц. Витрины элитных бутиков на Оскар Фрейре зияли черными дырами, а по битому стеклу, смешанному с грязью, ветер гонял обрывки одежды от Gucci.

Но самое страшное начиналось с приходом темноты. Ночь принадлежала охотникам. В полной темноте, нарушаемой лишь светом костров в бочках и редкими лучами тактических фонарей, начиналась охота. Банды на мотоциклах прочесывали кварталы в поисках еды, бензина и женщин. Звуки выстрелов стали таким же фоном, как раньше шум прибоя.

Голод был повсюду. Деньги, реалы, доллары, евро, потеряли смысл. Новой валютой стали антибиотики, патроны калибра 5.56, консервы и чистая вода. За банку тушенки убивали. За блистер амоксициллина можно было купить человека. Богачи, запершиеся в своих высотках с вертолетными площадками, первое время держались. Но когда топливо для генераторов закончилось, а частная охрана поняла, что хозяева больше не хозяева, начался передел. Охранники убивали нанимателей, занимали пентхаусы и устанавливали свои правила.

Тереза видела, как этот мир рушится, из окна виллы в районе Морумби. Она видела, как толпа беженцев, грязная, озверевшая масса, штурмовала ворота соседнего особняка. Она видела, как тело хозяина того дома, бразильского кофейного магната, выбросили с балкона третьего этажа, а его жену и дочерей выволокли на улицу. Она помнила их крики, когда несколько часов несчастных насиловали.

Сейчас, спустя четыре месяца, крики прекратились. Остались только глухие удары, стоны и запах. Сладковатый, тошнотворный запах смерти, который не мог перебить даже океанский бриз.

Тереза Мэй стояла посреди комнаты, которая последние сто двадцать дней служила ей спальней и тюрьмой. Комната была роскошной. Пол из тикового дерева, кровать king-size, стены, обитые шелком. Но шелк местами потемнел от сырости, а на полированном дереве находился слой вездесущей серой пыли.

На кровати лежал открытый тактический рюкзак. Не «Louis Vuitton». Прочный, нейлоновый, цвета оливы, снятый с трупа одного из наемников.

Тереза методично укладывала вещи. Их было немного. Она научилась путешествовать налегке. Смена белья. Две пары прочных носков. Флакон с обеззараживающими таблетками для воды. Нож, хороший, с фиксированным лезвием, украденный с кухни. И пистолет. Маленький «Glock 26», который она выменяла у одного из охранников на свои бриллиантовые серьги. Серьги были бесполезны. Глок давал иллюзию контроля.

Она взяла в руки фотографию в рамке, стоявшую на тумбочке. Это была единственная личная вещь, которую она сохранила из прошлой жизни, достав ещё из тогда работающего интернета. На фото они с Алексом стояли на набережной в Ницце, улыбающиеся, загорелые, беспечные.

Тереза смотрела на фото минуту, потом вынула снимок из рамки, разорвала его на мелкие кусочки и бросила в мусорную корзину. Алекса нет. Той Терезы нет. Сентиментальность — это груз. Она застегнула рюкзак.

В Бразилии оставаться было нельзя. Особняк Варенберга, превращенный в крепость, держался на честном слове и запасах дизеля, которые подходили к концу. Местные банды, PCC, уже трижды прощупывали периметр. Последний бой был два дня назад. Они отбились благодаря крупнокалиберному пулемету на крыше, но патронов оставалось всё меньше. К тому же, старик умер.

Артур Варенберг, человек, который пережил ядерную войну, не пережил банальный тромб. Инсульт ударил его прямо за ужином. Он упал лицом в тарелку с рисом, хрипя и пуская пузыри.

Его сын, Артур-младший, изнеженный плейбой, попытался взять власть. Это продлилось ровно час. Кевин Соммерс, начальник безопасности, просто зашёл в кабинет, где Младший пытался вскрыть отцовский сейф, и вышел оттуда уже новым хозяином. Младшего вышвырнули за ворота. Без оружия, без воды, в одних шелковых брюках. В Сан-Паулу это было равносильно смертному приговору. Через час его крики затихли в джунглях ближайшего парка.

Соммерс был прагматиком. Хищником новой эры. Он понимал, что вилла — это ловушка. И он решил уходить.

Тереза подошла к зеркалу. На неё смотрела женщина с короткими, жёсткими волосами, обветренной кожей и глазами, в которых застыл вечный холод. Она была красива, но это была красота лезвия.

Кевину она не нужна как специалист.