Мегаварево. Вдохновленная алкоголем антология экстремальных ужасов. - Рэйчeл Нюссбaум

Он бросился к нему, не задумываясь вложив в ножны свой клинок, не обращая внимания на обломки под ногами, на грохот и перекатывание разбросанных костей. Даже когда он отбрасывал в сторону черепа с их открытыми челюстями, широко распахнутыми в смерти, он почти не обращал на это внимания.

Все, что имело значение, - это протянуть к рогу дрожащие, трясущиеся руки. Все, что имело значение, - это вынуть его из люльки, почувствовать его тяжесть, наполненность. Вино - или теперь медовуха? - заструилось по его ладоням.

Ульвик поднес его к губам. О да, это была медовуха, лучшая медовуха, которую он когда-либо пробовал, медовуха, которая, несомненно, должна соперничать с истинной медовухой Валгаллы! Он лил ее в свой открытый и жадный рот, глотая, хлебая, неустанно работая горлом. И да! Сколько бы он ни глотал, уровень не опускался! Сначала медовуха, потом эль, потом вино, а потом опять медовуха!

Он пил, пил так, словно никогда не насытится! Он пил, и он бы смеялся, ревел и ликовал, пел, но все, что он мог сделать, это наклонить рог сильнее и пить еще больше! Он пил за мертвецов, чьи скелеты окружали его, за своих прошлых боевых братьев, за павших врагов и трахнутых женщин - он пил и пил!

Он пил, а вкус менялся, становясь горьким. Становясь пустым, болезненным, банальным, и удручающим. Он пил горе и одиночество, сожаление, боль и потерю. Плач вдов. Сиротские слезы. Он пил чувства отцов, оплакивающих своих единственных сыновей, тоску разлученных любовников.

Он пил и не мог остановиться. Он не мог не пить, не мог отнять рог от губ, не мог остановить его содержимое. Его собственные руки не слушались его.

На него обрушилась вся эта бесконечная темная горечь! Заполняла рот, наполняла горло, неприятно затекала в носовые пазухи так, что он задыхался и кашлял. Прорвалась ему в дыхательное горло, раздражала легкие.

Неужели он утонет? Ульвик попытался повернуть голову, но и она ему не повиновалась. Часть жидкости потекла по его щекам и подбородку, намочив бороду, но большая часть продолжала безостановочно вливаться в него. Он сглатывал так быстро, как только мог, пытаясь опередить поток.

Будет пить, пока не захлебнется, подумал он? Ульвик уже захлебывался - живот раздулся, кишки скрутило. Он рыгнул, но ничего не смог извергнуть обратно, только смешал внутри себя напиток с желчью в густую, тошнотворную похлебку.

Краем слезящегося глаза он увидел, как девушка, которая привела его сюда, вошла в зал. Девушка, которая на самом деле, не была ни девушкой, ни ведьмой, а кем-то гораздо более древним.

- Рог Утгарда, - сказала она ему вековым голосом, - соединяется с глубокими океанами, даже сам Тор смог выпить из него столько, что вызвал только приливы и отливы. А этот рог соединяется с другим морем... морем вечным и вечно пополняющимся... морем человеческих печалей.

Ульвик попытался заговорить, но конечно не смог. Пытался умолять, пытался протестовать.

- Чем больше мужчин выпьют из него, - продолжала она, указывая на разбросанные вокруг кости, - тем больше их будет. Рог никогда не пустеет. Печали никогда не кончаются.

Он пил и плакал. За вдов и сирот, отцов и сыновей, влюбленных, одиноких, страдающих и убитых горем. За себя, и за весь огромный мир.

Его тело, казалось, раздулось, как свиной мочевой пузырь, аж одежда натянулась по швам. Он чувствовал, что в любой момент может просто разорваться на куски проливным дождем из влажных, промокших кусков плоти.

Как это он еще продолжал дышать? Как не захлебнулся, не утонул и не умер?

Он заплакал еще сильнее, поглощая страдания снова и снова. Слезы текли ручьем. И все же он продолжал, - жалкий, разочарованный и удрученный.

- Я думаю, - сказала она, улыбаясь жуткой, ужасной улыбкой, - ты продержишься очень долго. Итак, теперь пей, о Ульвик Бездонный. Давай. Пей, сколько влезет.

Ⓒ The Drinking-Horn by Christine Morgan, 2020

Ⓒ Игорь Шестак, перевод, 2020 

Боб Макамбер.

Кое-что для поднятия духа

Холт, спотыкаясь, спустился по ледяной лестнице на улицу, оставив за собой пахнущий мочой мрак паба Sticky D’s. Он поднял воротник против холодного ветра и оглянулся через плечо. Вышибала, лысый мужчина с отсутствующими передними зубами и руками, похожими на крюки для мяса, указал в сторону Холта.

- Зайди сюда снова, и я, блять, прикончу тебя!

Холт выплюнул сгусток крови и исследовал губу языком. Порез был небольшим, но больше всего кровоточат именно маленькие порезы.

Десять лет назад он преподал бы этому заносчивому придурку урок. Холт всегда приветствовал драку, когда бы она ни начиналась, особенно с головорезами, которые все были круглыми тупицами. Видя удивление в их глазах, когда их осаждал мужчина вдвое меньше, он всегда улыбался. Но поражённое артритом бедро и много лет тяжёлой жизни пришибли Холта больше, чем любого другого мужчину. Он стал, как и все остальные старики, сидевшие в конце паба, ностальгируя по своей молодости и ведя рассказы о днях великой славы. Единственная разница заключалась в том, что эти парни неохотно, но признали, что они опустились на дно. Холт же отказался принять это.

Шёл снег, холодный и непрерывный. Он глубже зарылся подбородком в пальто, прикрывая открытые уши от пронизывающего ветра. Дойдя до пересечения Пятой авеню и Пасифик-авеню, он повернул на север и направился в центр города. Холт пробирался через сугробы высотой по колено, не обращая внимания на снег внутри ботинок, и сосредоточился на тускло освещённой улице впереди. Мысль о том, что вышибала поступил с ним как с собачьим дерьмом, в которое он случайно ступил, пронизывала его сознание, прячась в тёмных местах, где обиды переходят в гнев. Он поклялся, что если они когда-нибудь снова пересекутся, всё будет по-другому.

«Бред человека на закате его дней. Посмотри правде в глаза. Твоя кровь старая и негодная. Те рефлексы, которые когда-то были резкими и быстрыми в драках, притупились. И давай не забудем эту маленькую проблему с твоим членом. Даже если бы ты и смог каким-то образом затащить женщину в свою кровать, смог бы твой солдат стоять по стойке смирно? Чем упорнее ты пытаешься быть тем мужчиной, которым когда-то был, тем более жалким ты выглядишь!»

Холт тяжело моргнул, вытирая слёзы. Он винил в этом ветер, но он усовершенствовал искусство лгать самому себе и загнал свои неудачи глубже внутрь себя.

Есть ли что-нибудь