Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

по полу, по порогу, по ковру, взбегали на сундук, на кресло, на дровницу, на табурет у стены. Их было столько, что пол зашевелился серым, бурым и черным мехом. Гремислав вскрикнул, отшатнулся и взмахнул рукой, выкрикивая слова, от которых загудело свечное пламя. Несколько крыс отлетели, будто ударились о невидимую стену, но остальные рванули вперед с удвоенной яростью.

Варгин запрыгнул на стол, со стола – на шкаф, оттуда – прямо на плечи колдуну. Удар вышел таким сильным, что Гремислав врезался затылком в оконную раму. Посох выпал у него из рук. Варгин вцепился в него всеми четырьмя лапами и ударил мордой в щеку. Кошачье урчание теперь походило на глухой рев кузнечных мехов, а из пасти шел горячий, железный запах крови.

Рогволод смотрел на это, тяжело дыша, сжимая пальцами край стола так сильно, что побелели костяшки. И в этот миг между человеком и зверем возникло понимание. Варгин пришел в дом не сам. Его натравили на привычную добычу – гордого, богатого, уставшего человека, который давно мечтал, чтобы кто-нибудь хотя бы раз выслушал его без лжи и раболепия. Варгин делал то, что умел: входил в душу, раздвигал в ней щели, ласкал слабое место, питался смутой и злобой. Но над всем этим стоял другой хищник – человек, превративший нечисть в вещь.

Гремислав шагнул к двери, видно, решив бежать. Крысы уже окружили его сапоги. Он ударил посохом вниз, и две твари отлетели к печи. Следом он схватил горсть пепла, швырнул в воздух, и пепел превратился в темное облако, напоминавшее стаю летучих мышей. Милослава рванулась вперед, но Рогволод выбросил руку, отстраняя ее. Крысы кинулись на колдуна почти одновременно. Они висли на полах кафтана, впивались в сапоги, лезли под одежду. Варгин вцепился ему в горло. Гремислав закричал, голос его надломился, посох выпал из руки. Он рухнул на колено, потом на оба, отбиваясь из последних сил.

Когда все кончилось, колдун лежал у стены, дрожа, хрипя и бормоча вперемешку проклятия, мольбы и обрывки заклинаний. Его лицо осунулось еще сильнее, из губы текла кровь, дорогой кафтан превратился в грязные лохмотья. На властного и страшного человека, каким был при входе в дом, он больше не походил. Перед ними валялся голый, жалкий стяжатель, которого сожрало собственное ремесло.

Варгин сидел посреди комнаты, вылизывая окровавленный бок. Крысы уже не бросались, а лишь стояли полукругом, словно дворцовая стража в серых шубках. Рогволод медленно опустился в кресло. Голова у него шла кругом, в висках гудело, под ребрами стучало так, что каждый удар отдавался в зубах. Милослава схватила со стола кувшин и плеснула водой в лицо колдуну. Тот завизжал, как от кипятка, хотя вода была колодезная, холодная и чистая.

– Уберите его, – сказал Рогволод. Голос у него сел, но в нем снова появилась твердая нота. – Свяжите. Заприте в подклете. Утром решу, кому его передать.

Слуги, до сих пор жавшиеся в конце коридора, вошли с веревками и палками. На Варага они косились, на крыс смотрели с ужасом, а к Гремиславу подошли уже с тем видом, какой бывает у людей, вынесших из беды простую, удобную мысль: пока бьют не тебя, нужно держаться за того, кто бьет сильнее. Колдуна увели. Крысы расступились перед слугами и вновь сомкнулись за ними живым ковром, но уже без вражды, просто по привычке к порядку.

В кабинете остались трое: Рогволод, Милослава и Вараг. За окнами скреб дождь. На столе догорала свеча, кидая длинные тени. Из угла тянуло пеплом, молоком и резким кошачьим запахом.

– Кто ты такой? – спросил Рогволод.

Кот повернул голову. В его глазах не было ни ласки, ни благодарности, ни раскаяния. Там светилась древняя гордость властителя, для которого человек бывает то подушкой, то слугой, то игрушкой, то добычей. Но теперь к этому прибавилось еще кое-что: упрямая звериная память о руке, которая не била.

– Он тебя чуть не сгубил, – прошептала Милослава.

– Он меня и спас, – устало ответил Рогволод. – А человек сгубил бы вернее.

Он поднялся с трудом, сделал два шага к коту и остановился. Вараг не отступил. Наоборот, мягко двинулся навстречу и потерся боком о голень канцлера. От этого прикосновения по телу Рогволода прошла знакомая волна тепла. В ней таилась опасность, сладость, жалость к себе и желание снова отпустить поводья ума. Он почувствовал это ясно, почти осязаемо, и потому отступил первым.

– Хватит, – сказал он.

Варгин сел. Милослава едва дышала. Брат взял со стола миску, ту самую, что Гремислав требовал для ритуала, налил в нее молока и поставил на пол у двери.

– Вот тебе дорога, – произнес канцлер. – Ел мой хлеб, жил в моем доме, грел мои руки. За это выйдешь отсюда целым. Но больше сюда не возвращайся.

Кот взглянул на миску, потом на Рогволода. В комнате стало очень тихо. Даже дождь за окнами будто отступил. И тогда из-под пола снова показалась первая крыса. Она вылезла из щели, села между котом и порогом, шевельнула усами и уставилась на Варага с таким сосредоточенным, деловым видом, какой бывает у старшего приказчика, напоминающего гостю о часе отъезда.

За первой появилась вторая. Потом третья. Потом еще с десяток. Они не нападали, не пищали, не суетились. Просто садились полукругом у порога, оставляя узкий проход к двери. Крысы Сличи знали свое дело. Дом держится на множестве незаметных верностей: на ключнике, который не крадет свечи, на сестре, которая не дает расползтись хозяйству, на собаке, что лает в нужный час, и даже на крысах, которые чуют, где в доме свой порядок, а где чужой умысел.

Вараг посмотрел на крыс, потом еще раз на канцлера. Лишь хвост один раз тихо ударил по полу. Кот повернулся, подошел к миске, лакнул молока, поднял голову и мягко выскользнул за дверь. В конце коридора мелькнула черная спина, потом два огня на миг вспыхнули в темноте и погасли.

Рогволод сел прямо на пол. Силы вышли из него разом, будто кто-то выдернул кол из плетня. Милослава опустилась рядом, положила ладонь ему на плечо и впервые за многие недели почувствовала, что под пальцами снова живой человек, а не сухой сноп злости и бессонницы.

Утром усадьба проснулась другой. Не праздничной, не веселой, а очищенной. Люди ходили осторожно, но уже без затравленного взгляда. Кухарка бранилась на подгоревшую кашу вполне обычным голосом. Конюхи ругались из-за сбруи. Старый писарь потребовал очки и свежих чернил. В подполе шуршали крысы, и никто не велел травить их в тот день, а потом и еще