Ночная сторона реки. Истории о призраках - Джанет Уинтерсон

Немного поколебавшись, Макс сняла крючок деревянной вешалки с перекладины. Мешок оказался тяжеленным, как человеческое тело. Положив его на кровать, она стала расстегивать пуговицы и вдруг испытала неожиданное неприятное ощущение, будто раздевает кого-то, не желающего, чтобы его раздевали.

Она вынула шубу. Палевая в темную полоску. Красивая, прям-таки светится, как существо, озаренное своим собственным светом.

Почему бы не примерить?

Нет!

Она приостановилась.

Не будь дурой. Примерь!

Слова прогремели в ее сознании, как выстрел.

Она оглядела себя в зеркале. Шуба была велика ей, но определенно как нельзя лучше пригодилась бы в зиму.

А почему бы и нет? Все равно никто другой не будет ее носить.

Она свернула пустой мешок и сунула в шкаф. И уже направилась к двери, как вдруг ощутила резкую боль в плече – и вскрикнула. Это было, как… нет, не то. В таком случае это было… Укус. И не блошиный укус. Зубы.

Она сняла шубу и вышла из комнаты, оставив дверь незапертой.

Держа тяжеленное одеяние обеими руками, она сбежала вниз по лестнице.

Джонни был в кухне. Он уже наполнил водяной бак и развел огонь под нагревателем. Горел огонь и в огромной плите, на которой стоял чайник. А на широченном дубовом столе лежал маленький олень, изо рта у него еще текла кровь.

– Я его подстрелил, – сообщил Джонни.

– Фазаны! Садовник сказал, что можно стрелять фазанов, а не оленей.

– Он стоял прямо здесь, в загоне. Ничего проще и быть не могло.

– Ну, а теперь тебе придется его разделать, потому что я не собираюсь этим заниматься.

– Почему ты всегда недовольна? У нас уже есть огонь, горячая вода, пища, а ты чем занималась? Играла в «Игру престолов»? – Он смерил взглядом шубу.

– Я нашла ее в одной из спален. Тебе нравится?

– Нет! Не нравится. Она воняет.

– Я повешу ее за дверью.

Джонни присмотрелся к ней.

– Что у тебя с плечом?

Он шагнул вперед и грубо провел рукой по ее плечу. На ладони оказалась кровь.

– Тебя кто-то укусил, – сказал он. – Следы от зубов.

Она пошла в спальню и осмотрела поврежденное плечо. На коже явственно пропечатался полукруглый укус.

Пока она обрабатывала ранку «Деттолом», в комнату вошел Джонни. Он не собирался сочувствовать, зато был охвачен исследовательским пылом.

– Похоже на крысу.

И он вышел, насвистывая. Он никогда не свистел.

Но укус не походил на крысиный. А походил он на человеческий.

Дни покатились по кругу. Большую часть убывающих дней занимал физический труд по поддержанию тепла, сытости и чистоты. Макс собирала ягоды и яблоки, копала картошку в огороде и позволяла застенчивому, влюбленному в нее младшему садовнику-подростку давать ей капусту и морковь. Сам садовник был подозрителен и насторожен. Ее красота на него не действовала, и он совершенно не поверил ей насчет «оброненных» ключей. Она называла его Мистер Ворчун.

Во второй половине дня Макс брала из сарая древний велосипед и ездила в деревню за молоком, маслом, сыром и мукой и училась готовить так, чтобы всего этого хватало надолго. Оленины, обжаренной на старой помятой сковороде и тушенной на медленном огне в плите, им должно было хватить на неделю.

Они ели при свечах – вроде бы романтично, но тени сидели за столом вместе с ними, и две свечи едва освещали их тарелки. В полумраке каждый из них выглядел не как обычно, и постепенно они менялись.

Они перестали разговаривать друг с другом, и это было очень странно, потому что они всегда разговаривали. Джонни сделался угрюмым и раздражительным, и у Макс возникло неприятное чувство, что она начинает немного бояться его.

Однажды он нашел в каком-то сарае пару древних кожаных ботинок и теперь носил их, зашнурованными до колен, щелкая металлическими подковками. Эта обувь изменила его походку, из воздушной она сделалась твердой и тяжелой, и он расхаживал вокруг, словно по своим владениям.

А кто же она? Кухарка, судомойка. Он хотел, чтобы, когда он войдет, еда уже ждала на столе. За покупками он с ней не ходил.

Несколько дней назад они поссорились, и он замахнулся на нее. Правда, он тут же опустил руку, злясь на себя, его щеки покраснели, но он не извинился. Она начала было спрашивать его: «Джонни, в чем дело?» – но он покачал головой и вышел. Она слышала, как он орудовал топором. Трах! Трах! Трах! Удары топора. Свист.

В первый же день они сдвинули вместе односпальные кровати. Было так приятно и забавно перекатываться с постели на постель друг к другу, а когда они засыпали каждый на своей кровати, то держались за руки.

Но однажды ночью, придя в спальню, она обнаружила, что Джонни раздвинул кровати. Он лежал спиной к ней, а она беззвучно плакала, протянув руку из-под одеяла в пустоту. Их разделял какой-нибудь фут, но он ощущался столь же неизмеримым, как расстояние до Луны, и столь же холодным, столь же пустым, столь же безмолвным.

Джонни обычно засыпал первым, вымотавшись за день. Макс тоже выбилась из сил, но никак не могла уснуть. Она лежала и гадала, что же не так. И пришла к твердому выводу: нужно покинуть этот дом. В противном случае они потеряют друг друга.

Они могли бы немного пожить у ее сестры. Надо написать письмо. Если позвонить по телефону, сестра начнет ее бранить, и она не сможет ничего объяснить. Ее сестра жила нормальной жизнью, имела нормальную работу и нормального мужа. Она считала Макс безответственной. Но они все же сестры… Да, письмо – как раз то, что нужно; в конце концов Макс сделала все возможное, чтобы обеспечить им зимовку. Такая жизнь должна была их устраивать – они достаточно молоды, достаточно сильны, и они нравились друг другу. Но теперь они не нравились друг другу, и она видела усталость в своих глазах.

Да, нужно уехать отсюда. Всего недельку перекантоваться у сестры, а за это время она подготовится к поездке в Барселону. Именно так, как хотел Джонни.

Немного успокоившись, благодаря тому, что появился план, она начала засыпать.

Именно в ту ночь она услышала детский плач. Звуки вырвали ее из глубокого сна. Совершенно отчетливые, хоть и отдаленные. Джонни храпел. В перерывах между всхрапываниями она изо всех сил старалась сосредоточиться и понять, откуда доносятся эти звуки. Это наверняка сова, сова-самка: отчаянные, пронзительные взвизгивания – куик-куик.

Макс спустила ноги с кровати на пол. Боже мой, какой же он холодный! Огонь, который они разжигали каждый вечер в камине, погас. Ледяной воздух