Ночная сторона реки. Истории о призраках - Джанет Уинтерсон

На улице дождь. Что же делать? Держа письмо в руке, она смотрит по сторонам и видит шубу. Можно поехать в деревню на велосипеде, накинув шубу на себя. Все равно полы не достанут до земли.

Ей не хочется так поступать. Ей хочется скомкать эту шубу и бросить в костер.

Открыв дверь, она смотрит во двор, где моросит холодный обложной дождь.

Велосипед стоит у крыльца.

Она еще раз пытается позвонить сестре – опять автоответчик.

Варианта только два. Не выходить из дома, не отправлять письмо, потому что у нее нет куртки, или же надеть шубу. Она засовывает письмо в карман.

Проехав половину дорожки – большая и тяжелая шуба не позволяет разогнаться на велосипеде, – она испытывает ощущение, что за ней наблюдают. Она на мгновение останавливается, ничего не видит, но слышит тихий свист.

Она едет дальше и сворачивает с подъездной аллеи на узкую дорогу, окаймленную с обеих сторон черным металлическим забором поместья. Почти на подъезде к главному дому шуба попадает в цепь, и Макс падает с велосипеда. Она ругается, поднимается на ноги; болит нога. Она дергает шубу до тех пор, пока она не рвется. Клок меха так и остается торчать под цепью. На велосипеде теперь не поедешь. Придется идти пешком. Сразу за главным домом через лес ведет тропинка прямо в деревню. В старину по ней ходили слуги. Макс прислоняет велосипед к забору, кутается в шубу. Она не замечает, как письмо выпадает из кармана – как будто его выдернула чья-то рука.

Теперь она в лесу, и начинает темнеть – слишком быстро и слишком сильно. Слишком поздно; нужно возвращаться. Она хромает на ушибленную ногу. Шуба ненавидит Макс, хотя и укрывает ее от дождя. Макс снимает шубу, цепляет на ветку, ищет письмо.

– Воровка!

Голос звучит совершенно ясно. Мужской голос.

Шуба кидается на нее и сбивает с ног. Она пытается встать, но шуба валит ее наземь, будто хищный зверь. Она встает на четвереньки, выгибает спину, изо всех сил пытается встать, и это почти удается ей, но рукава шубы вдруг твердеют, обхватывают ее за шею и начинают душить.

– Сука! Воровка!

Макс одной рукой схватилась за рукав, и под ее пальцами он тут же обмяк. Но стоило отпустить его, хватка возобновилась. Макс снова растянулась ничком в грязи.

Голос шептал ей в ухо – настолько близко, что она ощущала щекотные прикосновения усов: «Вы все одинаковые!»

Собрав последние силы, она оттолкнулась от существа, ломавшего ее, и поднялась на колени. Потом ухватила оба рукава шубы и вздернула их над головой. Шуба сделала сальто прямо над ней и грудой шлепнулась в лесную грязь.

Несколько секунда Макс с отвращением и ужасом разглядывала ее, машинально убирая под шапочку волосы, пряча их от холодного тумана, который, казалось, обволакивал ее. Шуба валялась неподвижно.

Бежать. Бежать отсюда!

Она мчалась обратно по лесу, выбежала на дорогу, где дождь был еще сильнее, то и дело оскальзываясь, непрерывно плача; сердце отчаянно колотилось у нее в груди, легкие были полны огня, и вскоре она добралась до лавровой аллеи и помчалась дальше, к ненавидящему дому, который теперь виделся ей спасительным убежищем. Выбившись из сил, она прислонилась к живой изгороди. Все в порядке. Теперь все будет в порядке. В вестибюле горит свет. Джонни выслушает ее. Джонни позаботится о ней.

– Джонни! Джонни!

Она ощущала его присутствие, но не видела его. Комната казалась пустой, но в то же время тут кто-то был. Она посмотрела по сторонам. Ничего. Нечто. Кто смотрел на нее? Она услышала свист. Она услышала приближавшийся топот тяжелых сапог.

Когда топор приблизился к ее шее, Макс увидела позади Джонни еще одну фигуру. Верхняя губа оттянута назад в гротескном удовольствии. Усы. Неровные передние зубы. Ее ударили? Она ранена? Холодные очертания того, другого мужчины обволакивали ее. Его руки у нее под горлом. Она представила себя наверху, в ненавистной спальне, обнаженной и одинокой.

– ДЖОННИ!

Слышал ли он ее? Она начала падать…

Ботинки

Джонни никогда раньше не пользовался топором. Когда он размахивал им, ему нравилось напряжение в плечах и твердая хватка на топорище. Сам топор был острым и смазан маслом. Он легко раскалывал чурбаки.

Вскоре образовалась внушительная куча поленьев, которые он перенес в спальню и гостиную. Кухонная плита топилась углем, но Макс не хотела этого запаха в спальне. Горящие дрова куда романтичнее.

Он думал о том, как они проживут предстоящую зиму. Он предпочел бы Барселону. Но Макс устроила вот это жилище, и проще было согласиться, чем возражать. Просто удивительно – как ей удалось убедить этого глупого мальчишку с безвольным лицом, раскатывающего на «бентли», позволить им прожить зиму в его поместье! Легко ли найти человека, у которого есть пустующий дом, где никто не жил более пятидесяти лет? Он отложил топор. Пришло время опробовать ружье.

Он видел, что садовник наблюдает за ним. Макс сразу дала ему прозвище: Мистер Ворчун. Макс – красавица! Стройная, сильная, а когда она копает картошку, темные волосы закрывают ее лицо. Он готов идти с ней куда угодно.

– Эй, леди Чаттерлей, не хочешь пойти со мной пострелять? – окликнул он ее.

Она подошла, взяла его за руку.

– Я хочу пройтись по дому.

Джонни покачал головой.

– Мистер Ворчун велел не делать этого.

– Он сказал, что в открытые двери можно заходить, вот я и хочу сделать так, чтобы все они были открыты. – Она подбросила связку ключей, которую вытащила у садовника. Никакая она не воровка. Она говорила, что всякая всячина просто липнет к ее рукам, только и всего. Она встала на цыпочки и поцеловала Джонни в губы. Мальчишка садовника, смотревший на них, отвернулся.

– Влюбленный щенок, – сказал Джонни. Макс снова поцеловала его. Он был не из ревнивых. Джонни положил руку ей на спину, отчасти по-хозяйски, отчасти нежно, затем взял дробовик и направился к лесу.

Добравшись до леса, Джонни зарядил ружье дробью и стал стрелять навскидку сначала в кролика, который целым и невредимым скрылся в подлеске, затем в фазана, который с визгом взлетел на деревья, предупреждая всех остальных фазанов о присутствии охотника. И продолжал стрелять, теперь уже целясь, но все равно промахиваясь, промахиваясь и снова целясь, пока не увидел, что почти стемнело. Он ничего не добыл. Теперь он находился в оленьем парке.

Маленький олень спокойно пасся в сумерках, в него