Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

идеей, которая желала воплотиться, и то же самое происходило со мной. Я испытываю лишь отвращение к самой себе, когда вспоминаю, как выглядела в тот момент: голова моя клонилась к столу, глаза и мозг существовали отдельно друг от друга. Глаза впитывали цвета, а мысли в голове метались, и те из них, что принадлежали мне, потихоньку сдавались под натиском иных мыслей. Голова раскалывалась, и я искала успокоения в том, как цвета медленно сменяли друг друга. Я забыла, где следует искать истинный покой. Следующим было слово «прощаем».

«Кто умеет, тот делает, а кто не умеет – учит», – как-то раз крикнула моя мать отцу, и я это услышала. Конечно, она не всегда так разговаривала, она намеренно высказалась по-простецки. Она умерла от рака, когда мне было десять, и мы с отцом молились за упокой ее души перед каждой трапезой. Я скучала по ней, хотя отец считал это самонадеянностью: все в руках Божьих. Кое-что от мамы еще оставалось в нашем доме даже после того, как отец отдал ее одежду отцу Мерфи. Ее письма лежали в ящике стола в отцовской комнате, и он удостоил ее фото высокой чести, поставив в гостиной рядом с Пресвятым Сердцем. Вот о чем я подумала, когда увидела это слово. Столько всего – из-за одного слова! И я вспомнила их ссору.

«Прости ее», – рыдала я. Я чувствовала себя виноватой, ведь в некотором смысле все действительно случилось из-за меня; мама гордилась мною, потому что учительнице понравился рассказ, который я написала, но отец заявил, что художественная литература никому не нужна, ведь существует Библия. Оглядываясь назад, я думаю, он хотел, чтобы я написала не сказку, а что-нибудь, что он мог бы продавать в своей лавке католических книг. Но тогда я не понимала; я вжалась в диван, плакала и кричала, чувствуя, что со стороны моей матери было неправильно выступать на моей стороне против моего отца. «Кто умеет, тот…» Я услышала ее крик и побежала к отцу, чтобы вступиться за нее. Я чувствовала, что он ко мне прислушается, и через некоторое время, подняв руку и призывая к тишине, он так и поступил. Я опять испытал угрызения совести, когда мама умерла… на самом деле, они оказались еще сильнее, но я так и не поняла, почему.

Впрочем, потом мы с отцом сблизились; в доме и во мне больше не было прежнего напряжения – наверное, потому что я знала, что моя мать с Господом. Когда я привела Майка, – мы повстречались в библиотеке, где оба работаем, – возникло напряжение иного рода; странное напряжение, потому что я им в некотором роде наслаждалась, хотя знала, что не должна. Не то чтобы это как-то улучшило мой рассказ, но я все записываю для себя.

Переворачивая страницы, я обо всем этом размышляла (так что, возможно, оно все-таки вписывается в мое повествование). С моим разумом происходило что-то странное: мысли скользили по нему, словно по льду, и оказывались вне досягаемости быстрее, чем я успевала за них ухватиться. Комната меня угнетала, как и звуки, свидетельствующие о том, что отец выбирается из ванны. Наверное, к тому времени я была уже сама не своя, потому что начала быстрее переворачивать страницы – вдруг не успею дочитать, пока он еще не спустился.

Я вновь замерла над словом «долги». Я знала, оно должно мне о чем-то напомнить, но, Господь свидетель, понятия не имела, о чем. Могла думать лишь о том первом дне, когда привела Майка домой, и отец обошелся с ним как с нарушителем границ частной собственности. Отец хотел, чтобы я работала у него в лавке, но денег не хватало, и он сумел уговорить городского библиотекаря, чтобы тот разрешил мне трудиться в собрании религиозных книг, взяв с меня торжественное обещание не дружить с кем попало. Оказалось, там на полках стояли книги по спиритизму и черной магии, но я ему об этом не рассказала, хотя должна была. Я просто говорила людям, которые их искали, что книги на руках. Думаю, во благо Господа можно и соврать.

В доме стало веселее, когда Майк продолжил меня навещать. После его первого визита отец меня отчитал, но я сказала ему, что Майк учился в лучшей католической школе города. Я умолчала, что школу он бросил, так как знаю – мне по силам вернуть Майка в лоно церкви. В конце концов, мне двадцать три, и я хочу помогать людям. Вот почему я ушла из монастыря, а еще потому, что тишина и шорохи меня пугали; со мной обошлись по-доброму, но я никак не могла объяснить самой себе ту пропасть между монастырской жизнью и людьми, которых мы пытались спасти от алкоголя и наркотиков. Я так хотела увидеть обычных людей, что не спала неделями. Наверное, была не готова. Мне кажется, я поступила правильно, потому что при встрече с Майком почувствовала, что готова. Я знаю, Господь благоволит нам.

«Нам» – и опять это слово, но позвольте продолжить. Оно и тогда меня встревожило, и я начала расхаживать по дому, продолжая читать. Казалось, в моей голове крутится калейдоскоп, и мысли вот-вот сложатся в понятную картинку. Я обнаружила, что стою и смотрю на телевизор. Мой отец – член Национальной ассоциации зрителей и слушателей, и недавно он посмотрел часть матча по рестлингу, прежде чем написать свои еженедельные письма (одно миссис Уайтхаус, по одному в каждую из вещательных компаний). Рестлеры вызывали у меня одновременно отвращение и восхищение. Они были розовыми, как внутренняя поверхность ракушки, а мышцы их то подрагивали, то напрягались. Однажды Майк при мне ввязался в драку, чтобы отобрать разбитую бутылку у мужчины, который угрожал своей жене, и я ощутила одновременно испуг и гордость. Я очень боялась, что отец узнает, что мы были в пабе, тогда бы он запретил мне снова встречаться с Майком. Я уставилась в телевизор, размышляя обо всем этом – тут-то у меня в голове все и сошлось.

Прости меня, отец, за то, что я это записываю, но, думаю, лучше высказаться. Я начала думать обо всех темах, которые Майк избегал обсуждать, о его заброшенной учебе, пьянстве и прочем. А что, если однажды он себя выдаст? Я вообразила, как они дерутся за меня, как рыцари за даму или рестлеры. Я буду принадлежать победителю. Конечно, думала я, им окажется мой отец, потому что, честно говоря, стоило бы признать, что он в своем праве. А если отец победит, что тогда со мной сделает?

И