Спутник и другие фантасмагории - Рэмси Кэмпбелл

я не могу вспомнить, о чем подумала после, потому что наткнулась спиной на сервант и перевернула чашку. Она не разбилась, и я нервно захихикала, слушая, как фарфор звенит о блюдце, словно убегающая вдаль крошечная обезьянка. Мне стало интересно, как бы она звучала, если бы все-таки разбилась. Я почувствовала, что никогда раньше не прислушивалась к таким вещам, я всегда внутренне сжималась в комочек, когда что-то ломалось. Я поймала себя на том, что смотрю на фотографию матери, а потом – до сих пор пытаюсь вспомнить, почему – побежала наверх.

«Хлеб». Тут мне пришлось остановиться и подумать, ведь это было одно из слов в брошюре. Когда просят деньги на хлеб, всегда может случиться так, что пойдут они на наркотики. А вдруг брошюра была ими каким-то образом пропитана, ведь если подумать, такой и оказался у нее эффект. Сколько же в людях зла!

«Молитесь каждый день и почаще», – обычно советовала сестра Клэр людям, которым мы помогали, и я запомнила этот совет навсегда. Но не думаю, что сейчас я под кайфом. Возможно, я так себя чувствовала, когда отправилась в ванную, но, несомненно, мне хватило слов из брошюры.

Наша рутина установилась очень давно; я готовила ванну отцу после завтрака, а когда он закачивал, как следует умывалась и чистила зубы. Моя мать обычно шла туда после него и до меня, что было ее привилегией, но теперь кажется моей привилегией, если это не грех гордыни.

День за днем ванная комната наполнялась паром и теплым запахом, который мне нравился, поскольку принадлежал отцу. Сегодня, когда я разделась, внутренне сжимаясь от стыда, мне вспомнилось, как отец однажды застал меня стоящей на унитазе без одежды, пытающейся заглянуть в зеркало для бритья – он сел на край ванны и отлупил меня. Потом я взяла себя в руки, но, так уж вышло, уронила брошюру в ванну.

Мне пришлось искать ее среди пара; тогда-то я и увидела, что к стенкам ванны изнутри прилипло несколько отцовских волосков, и поймала себя на том, что задаюсь вопросом, с какой они части тела. Хочу это вычеркнуть и одновременно хочу оставить как напоминание самой себе, на что я способна. Пред Господом у меня обычно таких мыслей нет. Мы с отцом всегда были просто мы.

И опять это «мы». Ладно, я объясню, а потом продолжу. Меня мучают угрызения совести, когда я думаю про нас с Майком как о «нас», это кажется предательством. Не знаю, права ли я, ведь мне с трудом удается думать о Майке и о моем отце одинаково. Но я продолжаю об этом размышлять, пока голова не начинает раскалываться от боли. Думаю, отец испытывает нечто в том же духе, потому он и начал меня снова поколачивать. Я пытаюсь его остановить, но у него слабое сердце. Такие вот дела, и теперь в моем дневнике осталось мало места. Я умылась и почистила зубы, а когда спустилась, отец меня уже ждал.

– Отдай, пожалуйста, – сказал он.

Господь всемогущий, я сперва не поняла, что он имел в виду, а когда поняла, то осознала, что пытаюсь спрятать брошюру за спиной. Я покраснела, извинилась и отдала ее ему.

– Боже, что за ерунда? – сказал он.

– Наверное, стихи? Мне кажется, это задумано как стихотворение в прозе.

Я поспешила в кухню, просто чтобы не смотреть на него, потому что лицо мое полыхало, и я была в смятении. Я поняла, что прочитала брошюру от корки до корки, но не помнила, чем она заканчивается, и что-то внутри меня знало, что я прочитала, и пыталось мне рассказать. Мое лицо полыхает до сих пор.

Еще хуже было ждать на кухне, когда в доме не осталось других звуков, кроме перелистывания страниц, и это было так же плохо, как смотреть на его нахмуренные брови. Я почувствовала, что он раньше меня поймет, что я читала, и это ужаснуло меня не меньше, чем тот случай, когда он застукал меня в ванной. Я попыталась придумать что-нибудь, чтобы отвлечь его.

Но тут он заговорил, и когда увидел, как я вздрогнула, нахмурился еще сильнее.

– Взгляни на эти цвета, – сказал он. – Они ложные. Я спрашиваю тебя, таковы ли цвета мира, сотворенного Господом?

– Мир – не цвет, – сказала я. Не знаю, почему, ведь понятно же, что говорить такое было глупостью. – Прости, – прибавила я и продолжила, поскольку брошюра вселила в меня изворотливость: – Дай-ка мне книжку, и я покажу – в ней есть красивые цвета.

– Ни в коем случае, – отрезал отец, и я начала внутренне сжиматься, потому что знала: в любую минуту он может сделать открытие, которого я так боялась, но по-прежнему не знала, в чем оно заключается. Я лишь теперь понимаю, что сказала вслух:

– О Господи, что же я натворила…

– Натворила? В смысле? – спросил он, и накал моих эмоций дошел до того, что я чуть не выругалась про себя.

– В том смысле, что у нас, кажется, недостаточно овощей для ужина на троих, – слабым голосом произнесла я.

– Помолчи и дай мне разобраться. Не поминай Господа всуе.

– Тогда можно мне заглянуть в кладовку?

Но я в равной степени боялась оставить его наедине с брошюрой и остаться; моя голова гудела.

– «Твоё», – прочитал он.

Я вспомнила, что это слово попалось мне два-три раза.

– Это что-то религиозное? Если так, то работа проделана дурно, – сказал он. Перевернул две страницы, застыл и поднял на меня глаза.

– Иди-ка сюда, – сказал он. То же самое случилось в ванной, когда я была маленькой, и вот так я подошла к нему с болью в груди от учащенного дыхания. Он схватил меня за плечо и поднес страницу к моему лицу.

– «Царствие», – прочитал он и перелистнул в обратную сторону. – Твое, царствие, приидет. Приидет царствие Твое! Ты знаешь, что это за мерзость? – он перешел на крик, и пурпурная вена выступила на лбу, у самых волос. Я не смогла ответить, лишь затрясла головой.

Но, разумеется, я знала, ведь первым словом в брошюре было «Аминь».

– Приидет царствие Твое! Вот чего нынче хотят, да? Воцарения дьявола! – Он развернул меня лицом к себе, больно стиснув плечо. – И вот как все происходит! Это идея твоего дружка? Он тебе это прислал? – отец кричал, его лицо продолжало темнеть, а я могла лишь трясти головой, пока в ушах не зазвенело.

– Назови мне хоть кого-то, кто мог тебе это прислать! – крикнул он, и я с трудом выдавила:

– Никого такого не знаю. Кто угодно и как угодно мог узнать мое