Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Они стояли полумесяцем, неподвижные, словно изваяния. Я побрел прочь, в холмы.

24

Взрыв принес удовлетворение.

Пыль взметнулась вверх, похожая на облако; оно вскоре рассеялось само собой. Я думал о больших кольях и огромных гнездах, полных злобных шершней. И даже не боялся.

В самом деле.

Какие-то открываются, другие закрываются.

25

Я стучался в дверь минут десять, и наконец девушка по имени Эвелин вышла и обнаружила меня на крыльце борделя. Я сидел, сгорбившись, на ступенях и бормотал всякий вздор. Забрезжил рассвет, и звезды были так прекрасны.

Я спросил Виолетту. Эвелин сказала, что она покинула ранчо «Медоносная пчела», а куда ушла – неизвестно.

Октавия поглядела на меня – состояние жуткое – и принялась раздавать приказания. С помощью нескольких девушек она втащила меня в комнату и окунула в горячую ванну. Я не возражал. Кто-то сунул мне в руку откупоренную бутылку виски. Кто-то, должно быть, бросил взгляд на мое заштопанное плечо и решил попользоваться морфием из чудо-сумки доктора Кэмпиона. Они отправили меня на Луну, и действительность растворилась в медовой бархатистости. Я кубарем вылетел из вагона, колеса размолотили меня…

– Вы скоро возвращаетесь домой? – Октавия выжимала из губки воду на мои плечи. – Обратно, в Старые Штаты? – Пахла она чудесно. Все благоухало ароматом роз и лаванды. Чудесно.

Я не знал, что был за день. На панелях из тика сгустились тени. Все выглядело так, словно явилось из забористых пятидесятых. Видать, занятно было жить тогда, когда Запад все еще оставался диким. Губы у меня распухли. Я возвращался с неба нелегко… Я сказал:

– Ммм… А вы?

Мне пришло в голову, что у меня опять случилась ломка, причем похуже тех, когда я впервые пристрастился к дурману. Каждый раз, открывая глаза, я окунался в дарвинистский фантом. Этакая фуга, где цепочка рода человеческого начиналась от первых непонятных земноводных, выползавших на берег, сменялась несметным количеством согбенных сапиенсов; они сутуло слонялись по хаотично меняющемуся ландшафту, затем обращалась в ужасных граждан в платьях и пальто, кишащих среди стекла и камня земных мегаполисов. У меня кружилась голова.

– В любой день.

В ушах все еще звенело. Может, так теперь будет всегда.

Постепенное исчезновение – вершина холма, обезглавленная в раскате грома и столбе пыли. Раздробленные валуны со свистом проносятся мимо меня – это чудо, но совершил его не я. Был ли это я, словно Самсон перед армией филистимлян? С каждой каплей ароматного воска это казалось все более нереальным. Глаза мои увлажнились, и я отвернулся, чтобы Октавия не заметила этого.

– Сегодня появился Томми Маллен. Вы ведь все еще ищете его, не так ли?

– Вы его видели?

– Нет. Кавано в разговоре с Далтоном Беомонтом упомянул, что видел Томми на улице. Тот махнул ему и свернул в переулок. И оттуда не вышел. Быть может, он боится, что вы доберетесь до него.

– Может быть.

– Глинна слышала, – продолжала Октавия, – что говорят, будто Ленгстон Батлер умер во сне. Вероятно, желтые ребята справили обряд. Говорят, преподобный Фоллет отправился в Сорокамильный Лагерь, чтобы позаботиться о Профессоре по христианскому обычаю. – Она помолчала, массируя мне шею сильными пальцами. – Ужасно печально. Профессор был порядочным человеком. Знаете, он был хирургом три или четыре года. Помогал нашей молодежи разбираться с нежеланными детьми. Был нежным, словно отец. Но тут появился Кампион, и Профессор убрался восвояси. Позор.

В моей улыбке не было веселья.

– Его деятельность вовсе не ограничивалась незаконными абортами. Батлер и с детьми расправлялся, да? С теми, кто рождался здесь, на ранчо.

Октавия не ответила.

Все те дети, рожденные от шлюх, сброшенные в черную как смоль шахту, тоненькие вопли, затихающие в подземных глубинах… Я глухо засмеялся:

– Несчастные случаи. Не видел здесь приютов для сирот.

– Кстати, как вы собираетесь оплачивать ваш счет? – В мгновение ока она стала холодна как лед. Вероятно, заглянула в мой пустой бумажник.

– За предоставленные услуги? Хороший вопрос, леди.

– Вы всё отдали Виолетте? – Недоверие Октавии отдавало презрением. – Ну, это самое настоящее безумие, мистер. Почему?

Комната была словно в тумане.

– Я подумал, что туда, куда я отправляюсь, деньги мне не понадобятся. Я поступил импульсивно, Октавия. Нельзя забрать ставку, коль она уже на столе. Куда я следую? Если повезет – в гроб и в землю. Если нет – ох, это уж слишком безрадостно.

Я пытался услышать тиканье менявшихся клеток, указывающее на мой переход в ранг сверхчеловека… Проклятие, бутылка пуста! Я уронил ее в пенистую воду и смотрел, как она мерцала между синяками на бедрах.

– Должно быть, вы отдали ей кучу денег. Вы что, любите ее?

Я нахмурился:

– Вот и еще один отличный вопрос. Нет, полагаю, что не люблю. Просто она слишком хороша, чтобы быть ровней вам, вот и все. Не хочу видеть, как она разлагается.

Октавия удалилась, даже не поцеловав меня на прощание.

26

Ну, хоть вещи мои были выстираны, выглажены и аккуратно разложены.

Я оделся с тщательностью человека, готовящегося к похоронам. Почистил пистолет, по привычке проверил барабан – хотя мог просто по весу оружия в руке определить, сколько в нем пуль.

Шлюхи побрили меня, и если не считать ушибы и синяки под глазами, то выглядел я весьма представительно. Но стоял на ногах шатко. Не желая проходить через гостиную, где стенало пианино и звуки вечернего дебоша достигли апогея, я ускользнул черным ходом.

Опять шел дождь. Должно быть, на следу-

ющей неделе пойдет и снег. Мимо темных окон магазинов тянулись пустые, заляпанные грязью дощатые тротуары. Я брел вперед, так легко смущенный темнотой и завыванием ветра.

Гостиница ожидала меня, совершенно безлюдная и темная, точно склеп.

Подобно человеку, идущему на эшафот, я преодолел три пролета скрипящих ступеней до моего номера, с четвертой или пятой попытки повернул ключ в замке. Переступая порог, заранее знал, что меня ждет.

В комнате смердело, словно на скотобойне. Я зажег лампу на туалетном столике, и ее дрожащий огонек выхватил дверь ванной комнаты, усеянную шипами и скобами. В этих каракулях читалось: БЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОР.

Задрожало зеркало. Оформилось в башню скопление теней в углу. Над моим левым плечом раздался шепот Хикса.

– Привет еще раз, Пинки.

– Привет и тебе.

Я развернулся и выстрелил, и где-то между желтой вспышкой и новой дырой в потолке Он схватил меня за запястье. Револьвер полетел на пол. Я покачнулся; указательный палец был сломан, а локоть вывихнут, но я все еще не чувствовал боли.

Хикс улыбнулся почти доброжелательно. И сказал:

– Говорил я