Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Воздух над тенью полон стылой сырости, подвально-затхлой, он роился и кишел, как месиво мошек, мух, червей. Этот воздух, который она закрыла своим телом от солнца, смотрел на нее – смотрел без глаз, без плоти. Она почувствовала взгляд затаенной злобы – даже не злобы, а полного отрицания всего. То была нечеловеческая ненависть, которую из смертных никому не понять.

У «взгляда» словно были пальцы, которыми он ощупывал ее тело, проникал под череп, в самый разум. Каждое прикосновение пальцев небытия умерщвляло ее – часть за частью, каплю за каплей. Само ее «я» покрывалось некрозными пятнами – отпечатками чертовых пальцев.

На неверных ногах она кое-как добрела до стены пустого здания, лепившегося к торцу многоэтажки, бывшего продовольственного магазинчика, разорившегося и пустовавшего много лет.

«Это тепловой удар, просто тепловой удар, и все, – успокаивала саму себя. Затем мысль кривилась, слоилась и крошилась. – Не бери в голову… Бери в голову… Бери голову… Отбери голову…»

Бросив пакет с покупками, она уперлась ладонями в стену. Теперь тень соединялась с ней в четырех точках ее ног и рук. Растопыренные пальцы, вжавшиеся в оштукатуренный бетон, казались ей трещинами, которые сейчас расползутся по зданию, пронижут его и обрушат. Солнце шарило слепо лучами по спине и затылку. Она смотрела в свою тень и содрогалась от спазмов. Рвота хлынула горлом, и она начала выблевывать саму себя в черное нутро тени, присосавшейся к ней.

Дочь стыдилась своей матери. Та была, что называется, дурочка. Говоря мягче – со странностями. Туго соображала, глупо улыбалась, вечно была неряшлива, от нее и пахло нехорошо. В глазах, правда, мелькал живой и, казалось, умный влажный блеск, но насколько же бессмысленные выражения часто складывались на лице! Рот слишком неприятен, всегда приоткрыт, и зубы, такие большие и редкие, торчат безобразно. Отталкивающий образ.

Зато Аня полная противоположность: красива, умна, аккуратна. Внешне совсем не похожа на мать, кроме одной черты: глаза, они были мамины, разве что взгляд серьезнее.

Мама того лишь и смогла добиться в жизни, что, когда ее сократили с должности уборщицы в управлении лесного порта – сократили как одну из худших уборщиц, – сумела устроиться кондуктором в троллейбусный парк. Вот и весь карьерный рост, вот и все возвышение.

Правда, она еще ходила в театральную студию, в клуб имени Маркова, играла там в каких-то пьесах, если только можно назвать пьесами эти самодеятельные постановки, но Аня ни разу не видела маму на сцене. Всегда находила предлог, чтобы не появиться на представлении, предчувствуя, что придется гореть от стыда, сидя в зрительном зале, наблюдая потуги бездарных неудачников.

Но теперь мама умирала, и Анино сердце сжималось от жалости так сильно, что едва не превращалось в отрицательную величину – в какую-то дыру, куда мог бы провалиться разум, а следом и весь человек целиком.

Честно говоря, она и сама не ожидала, что способна на такое глубокое горе, вонзавшееся, будто плуг в землю, дабы вывернуть наизнанку раскромсанные душевные пласты.

Навещая маму в больнице, Аня с ужасом наблюдала, как та из сорокашестилетней женщины стремительно превращается в старуху, готовую рассыпаться от ветхости в прах. Рак высасывал из нее жизнь, оставлял труху. Дунь только ветер – и ничего человеческого не отыщешь в пыльной горстке.

Мама просила Аню собрать дома разные документы – хотела убедиться перед смертью, что все нужные бумаги на месте, – и та рылась в ящиках серванта и комода, выуживая старые тетради, фотографии, справки, свидетельства, вырезки из журналов.

Тогда-то Аня и нашла собственное свидетельство о смерти.

Радугина Анна Евгеньевна, девяносто шестого года рождения, она умерла в девяносто восьмом, в возрасте одного года и пяти месяцев, от… никак не могла понять, от чего.

Буквы кривились, двоились и мерцали перед глазами, когда дрожащими пальцами держала Аня страшную бумажку, собственный приговор. Давно приведенный в исполнение.

Пытаясь успокоиться, она старалась принудить себя к здравомыслию. А здравомыслие – что могло посоветовать ей? Лишь одно – все отрицать как ошибку, суть которой пока неясна, но когда-нибудь должна проясниться.

Маму обещали выписать из больницы – умирать на дому. Так у них заведено: не хотят мертвых душ в своей отчетности, поэтому выпихивают прочь безнадежных; в родных стенах, де, и смерть легка. И Аня решила отложить вопросы до маминого возвращения в родное гнездо.

Но, когда настал час вопросов и ответов, она не испытала облегчения, на которое рассчитывала. Загадка не разрешилась, узел не развязался – он превратился в змеиный клубок, которого и коснуться-то страшно.

Мама с мучительным вздохом подтвердила истинность свидетельства об Аниной смерти.

– И как это прикажешь… Как понимать? – спросила Аня; легкая нотка злобного презрения ящеркой скользнула меж слов, будто меж камней.

Мама закрыла лицо ладонями, низко склонила голову и произнесла из-под маски, в которую превратились кисти рук:

– Деточка моя, тебя нет. Ты умерла, а потом… я тебя вообразила, представила тебя. Вот и все. А тебя нет. Нет!

Слова ползли по воздуху безобразными кляксами.

Аню пронизал холод потустороннего скальпеля, которым ее вырезают из реальности, как злокачественную опухоль.

– У меня слишком хорошее воображение, – продолжала мама, отняв ладони от лица. – А может, оно не хорошее, а про'клятое. Но я даже сама поверила. Родная моя, милая! Мне так жаль. Я не понимала, чем это кончится. Да и сейчас не понимаю. Я так рада была, когда увидела тебя впервые после… После того. Это казалось мне чудом. Я вообразила тебя умной, красивой – не такой, как я. И все получилось, все-все! Я и не подумала, а что потом. После моей смерти. А теперь – вот. Теперь конец. Анютка! Бедная моя, бедная! Что теперь будет с тобой!..

В смятении Аня не знала, что и думать.

Как теперь чувствовать этот мир? И себя посреди него?

Потом, когда гроб с маминым телом опускали в яму и засыпа́ли землей, ей казалось, будто все наоборот: хоронят не маму – ее саму. Загробные комья прозрачного воздуха падали на нее с небес.

Вечером после похорон Аня сидела на кухне, нервно курила одну сигарету за другой, смотрела в окно на уродливые дома-коробки, на гнущиеся под ветром пирамидальные тополя, на прохожих, которые казались букашками с высоты седьмого этажа, – скользила опустошенным взглядом по предметам и чувствовала, как надвигается что-то грозное, необъятное и страшное.

Она бросила кубик сахара в кружку с крепким чаем и наблюдала, как белизну поглощает чернота. Словно она сама