Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Это не одиночество сиротства, это погружение во тьму, которая воплощает в себе пустоту, и время, и отчужденность, и холод.

Она нашла единственное логичное объяснение, способное оградить ее от ужаса, как меловой круг ограждал Хому Брута от чудовищ. Мама родила девочку, и та умерла младенцем, тогда мама усыновила такую же девочку, дала ей имя умершей, а потом сошла с ума и придумала, будто сумела воспроизвести умершую дочь магией воображения. Тут уж надо выбирать одно из двух и признать сумасшедшей либо маму, либо саму реальность.

Кошмары пришли в ее сны. И Аня задумалась: ей никогда не снилось страшное. За всю жизнь – ни единого страшного сна. А это ненормально. Но логично, если она – придуманный человек, сгусток светлой мечты, обросший плотью.

И теперь воображение матери, основа ее существа… угасло?

И остаточное тепло материнской любви дотлевает в ней?

И начинается распад?

Первыми распадаются самые мягкие ткани, правда же? А в человеке тончайшая ткань – его сны.

Аня понимала, что именно во снах должны проявить себя первые признаки ужаса, который уготован ей.

Она просыпалась с криками, в судорогах, в липком поту, вскакивала, бежала к окну – не хватало воздуха, – распахивала настежь и жадно дышала, словно выкопалась из могилы.

Вскоре страшные сны запустили метастазы в реальность. Пробуждаясь, она продолжала видеть абсурдные и жуткие образы, которые вслед за ее сознанием просачивались в явь. Они мерещились ей все утро, липли навязчивым мороком, мелькали и во второй половине дня, полностью исчезая лишь с наступлением сумерек.

– День только к вечеру хорош, – шептала она строки Сологуба, сидя на кухне у окна, выпуская сигаретный дым в темнеющий воздух, – жизнь тем ясней, чем ближе к смерти… С утра уныние и ложь, и копошащиеся черти… День только к вечеру хорош…

Она решила провести простой эксперимент – не спать всю ночь и весь день после нее. Как в этом случае поведут себя проклятые видения, посмеют ли явиться? Начать решила с пятницы на субботу и запаслась упаковкой таблеток coffeinum natrii benzoas, которую купила в аптеке.

Ночь прошла спокойно, но днем, ближе к обеду, когда она отправилась на рынок, ее охватило странное чувство. Ей казалось, что ее сон снится, но не ей, а самому себе, и происходит это где-то совсем рядом, за неуловимой гранью реальности, словно за ближайшим углом. Только этот угол не стоял на месте, а постоянно двигался за ней следом.

Вдруг представилось, что сон, от которого она отказалась прошедшей ночью, будто включенный телевизор в пустой комнате и на экране разворачивается действо, но нет зрителя, который бы его наблюдал, что, впрочем, не мешает сну… сниться – сниться никому, сниться самому себе. И это холостое, самоудовлетворяющее течение и движение сна совершалось где-то совсем рядом.

Странное чувство самостоятельно текущего сна – ее личного сна – было ей неприятно, оно тревожило, мучило, как зуд, оно пугало.

Аня чувствовала, что этот отвергнутый ею сон кошмарен, даже более кошмарен, чем обычно, словно сон пришел в ярость оттого, что его не желают смотреть.

«Как ребенок, капризный и злобный, всеми покинутый, заходится криком в бессильном бесновании, так и этот чертов сон», – подумалось ей.

Ощущение близкого злобного кошмара не оставляло весь день. Куда бы она ни шла, везде чувствовала, что кошмар рядом, за тонкой пленкой, отделяющей настоящую жизнь от зловещего бреда.

Вечером стало тревожнее, муторнее, страшнее. Чувство близкого кошмара усилилось.

– Ты сходишь с ума, – вслух прошептала она, всматриваясь в свое отражение в зеркале.

Это зеркало в человеческий рост было вставлено в дверцу старого шифоньера сталинских времен, который достался от бабушки Гани, умершей, когда Аня была совсем ребенком.

– У сумасшедших бывает такое, – продолжала, мрачно глядя в глаза зеркальному двойнику. – Когда надвигается припадок, они заранее чувствуют его приближение. И ты сейчас чувствуешь. Отсюда весь этот бред про сон, который снится сам себе где-то рядом с тобой. Это у тебя в мозгу идут химические процессы, которые вызывают припадок. Нет никаких снов-в-самих-себе, все чушь!

– Ты права, – ответило ей отражение, и Аня похолодела, глядя, как зеркальный двойник ожил и шевелит губами, говорит, когда она замолкла. – Биохимия мозга, все дело в ней. Послушай… – Отражение придвинулось к внутренней стороне стекла и понизило голос. – Мне нужно убежище. Меня ищут и скоро найдут. Ты могла бы меня прикрыть? Я спрячусь у тебя, а ты просто будешь делать вид, что все в порядке, что меня тут нет. Если они спросят тебя во сне про меня, скажешь, что не видела и ничего не знаешь. Договорились?

Аня оторопело смотрела на свое отражение, а оно, приняв ее молчание за согласие, произнесло, довольное:

– Отлично! Теперь в сторонку отойди, я выберусь.

На ватных ногах Аня отступила от зеркала. Отражение, наоборот, навалилось на стекло изнутри, уперлось в него ладонями, напряглось – и вывалилось наружу, словно вынырнуло из-под воды, покрытой пленкой прозрачной наледи. Зеркальное стекло плеснуло, и брызги шариками разлетелись по воздуху, будто в невесомости. Поверхность зеркала вскоре перестала колебаться и застыла, вновь гладкая и невозмутимая.

Вторая Аня, выбравшись из зеркала, упала на пол. С трудом поднялась и стояла напротив первой, пошатываясь.

– Ч-ч-черт! – процедила она, тяжело дыша. – Здесь… так… Как вы тут живете? Гравитация сильнее. Сука, у меня сейчас кости начнут ломаться!

Она закашлялась, на губах выступила кровь. Пошатываясь, добрела до стены, уперлась в нее обеими руками, потом прислонилась спиной и обессиленно сползла на пол.

– Будь оно все проклято! – прохрипела с ненавистью. – Я же здесь подохну… Все болит, болит… Слушай, ты, – обратилась она к Ане, – выпить мне принеси, может, легче станет. Спиртного… Водки!

– У меня нет, – ответила Аня.

– Как нет? – удивилось отражение. – Что, никакого бухла в хате? Совсем, что ли, долбанутая?! Я фигею с тебя, подруга!

Аня ненавидела спиртное, ей становилось плохо от одного глотка, поэтому дома никакого алкоголя не держала. Но ее отражение, похоже, было из породы пьющих женщин.

– Так, давай, метнись по-быстрому в магазин, водочки прикупи! – распорядилось оно; тон отрицал всякое возражение.

Аня отправилась за водкой. Быстро вернулась с пол-литровой бутылкой, первой попавшейся, которую купила за двести с чем-то рублей. Протянула ее второй Ане, продолжавшей сидеть у стены, рядом с шифоньером. Та грубо выругалась и процедила:

– Дура, пробку сними, я сама не смогу, сил не хватит. И налей во что-нибудь, мне бутылку не удержать.

Аня плеснула водки в чайную кружку и протянула ее второй Ане. Та обхватила кружку дрожащими пальцами обеих рук.