Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

личность, ипостась своя. Приказы-то твои он выполнит, но в тебя не превратится, останется самим собой. А вот если зомбировать труп, то он все отпечатки твоей личности воспримет, впитает, как губка, и чем дольше в твоей власти находился, тем больше станет на тебя похож. Так что, Анечка, отправил я Франца Леопольдовича в загробный мир. И вот мы теперь его спросим…

– Как… спросим?.. – пробормотала Аня.

– Точнее говоря, я его уже спросил, – поправился выходец из могилы. – Просто взял и спросил. Как на спиритическом сеансе. Но не совсем как у спиритов. У нас ведь с ним связь, индивидуальная, крепкая, такая, что жизнь со смертью сшивает одной ниткой. Я его про вас спросил, теперь ответ надо получить.

И выходец толкнул Аню в отверстую могилу.

Она упала на мертвое тело в открытом гробу, больно ударившись ногой и локтем о гроб, а в спину ей потекли, будто струи дождя, властные приказы. Она не понимала слов – их сочетаний, нагромождений словесных конструкций. Но впитывала в себя смысл, эту душу фраз и предложений, голую идею без шелухи, чистый дух без материи. Впитывала – и действовала.

Расстегнув на трупе пиджак и рубашку, она целовала холодную мертвую плоть, нежно ласкала ее, облизывала, будто гигантский леденец, обливала слезами головокружительного восторга. Ей казалось, мертвец отвечает на ее ласки, обнимает одеревеневшими руками, гладит по спине, по шее неловкими пальцами и шепчет, шепчет на ухо:

– Бедная девочка, как мне тебя жаль! Твоя мама просит передать тебе два слова. «Прости меня», – вот что говорит. Она бы сказала больше, но ей тяжело мыслить по-человечески. Она не знала, чем обернется для тебя ее дар. Она подарила тебе тебя, а потом провалилась в худшую из ям, в смерть. Она и там помнит о тебе, желает тебе добра, счастья, радости. Хотя она уже плохо понимает, что это такое – счастье, радость и добро. Если бы она забыла тебя, то к тебе пришел бы Пожиратель и пожрал бы твое существование, выжрал бы саму основу твоего бытия. Но мать помнит, все мертвые матери помнят своих детей, оставленных по ту сторону. Проблема в том, что твоя мать в аду. Понимаешь? Ты понимаешь, что такое ад? Это место высочайшего давления. Хуже любой глубоководной пропасти. Она там, в этой чудовищной, бесчеловечной тьме. Она помнит тебя из ада, из сердцевины ужаса, она продолжает воображать тебя оттуда. Поэтому твоя жизнь превращается в кошмарный сон. Ведь источник твоего существования ушел на дно, зарылся в ядовитый поддонный ил, в самую жуткую тьму. Нить, из которой ткется твоя жизнь, тянется из преисподних глубин. И у тебя нет никакого выхода. Твоя мать никогда не забудет тебя, поэтому ты не сможешь уничтожиться, даже если себя убьешь. Ты просто отправишься туда, где сейчас твоя мать, притянешься к ней, упадешь к ее ногам, зароешься в тот же ил, задохнешься тем же удушьем. Не спеши туда, поживи еще хоть немного, поживи… Но чем дольше твоя мать находится в аду, тем кошмарнее будет твоя жизнь. Бедная девочка! Ты попала в ловушку. Птичка в клетке… Муха на липучке… Червяшечка в рыбьей пасти… Ягодка… Косточка…

Мертвец поцеловал Аню в губы, и она почувствовала на них частицы земли. А потом он вдруг впился зубами ей в плечо. Аня вскрикнула и дернулась, пытаясь вскочить, но мертвые пальцы крепко вцепились в нее. В кривой загробной ухмылке приоткрылась его пасть, что-то черное сочилось оттуда по щеке. Голодом и похотью мерцали глаза.

Аня рвалась изо всех сил, царапалась, отбивалась, а потом оказалась на дне гроба, мертвец же навалился на нее сверху, придавил холодным телом, его пальцы грубо рвали на ней одежду.

Наверху неподвижно стоял выходец из могилы и молча наблюдал за жуткой и омерзительной возней.

Страшная боль пронзила Аню, когда мертвец что-то всунул ей между ног. Что именно – она не поняла. Свой гниющий половой член? Нет, это было что-то худшее. Кусок какой-то трубы? Аня так и не узнала, чем насиловало ее это чудовище, пока другое чудовище спокойно наблюдало сверху. Поняла только одно: тот, кто привел ее к могиле, заранее знал, чем все закончится, какую плату возьмет мертвый доктор за свою загробную консультацию. И предмет, которым орудовал мертвец, он, наверное, заранее подложил в гроб.

Когда эта труба входила в нее, Ане казалось, что по трубе в нее вползает что-то, но не жидкость – нечто менее плотное, более эфемерное, вроде густого текучего дыма. Земля, осыпавшись сверху, покрыла ее лицо, и Аня, зажмурив глаза, не видела и не понимала, где этот проклятый мертвец, в какой позе скорчился над ней? Быть может, сидит и вдувает в нее через трубу свою черную душу? Один конец у нее между ног – другой конец у него во рту? И эта тварь, по жабьи округляя щеки, гонит в нее загробную мерзость из своего нутра?

Ей казалось, она видит черную клубящуюся субстанцию, ползущую по трубе в ее лоно, пускающую дымчатые побеги в теле, в душе, в сознании, – словно корнями оплетая ее.

Когда черноты в ней стало слишком много, Аня провалилась в обморок.

Очнувшись, она выбралась из-под неподвижного трупа. С наслаждением пнула его в лицо носком туфли, когда поднялась во весь рост. Кое-как выкарабкалась из неглубокой ямы наверх, перепачкавшись землей. Осмотрелась.

Звероподобной фигуры и след простыл.

Нетвердо ступая непослушными ногами, отправилась к забору – искать выход.

Останавливалась по дороге, когда начинало тошнить, и, согнувшись пополам, выблевывала зловонную черную жижу.

Несколько часов спустя она сидела на обочине шоссе, сидела спиной к могилам, к рассвету лицом и смотрела с высоты холма на светлую полоску над кромкой гор на дальнем конце бухты. Дождевые облака над горами преломляли лучи, и восходящее солнце красило облачные телеса в оттенки крови и пораженных некрозом тканей.

«Мама, мамочка, ты меня слышишь? – роняла Аня тяжелые, как глина, мысли в распахнувшуюся перед ее разумом глубокую тьму; словно камни швыряла с обрыва. – Бедная моя, тебе, наверное, сейчас плохо? Мучительно. Страшно. Слышишь, мамочка, ты меня слышишь? Я очень тебя люблю. Если бы я могла тебе помочь, я бы все отдала, только… Что я могу сделать? Что здесь вообще можно сделать? Я ничего не знаю. Не понимаю. Я же пылинка, просто пылинка. Как это страшно – и жить, и умирать…»

Александр Матюхин

Огонек

1

Папа говорит:

– У нас мало времени. Всего два дня на всходы.