Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

В назначенный день в назначенном месте, немного раньше условленного срока, Аня вышла из такси.

Кладбище, словно огромный зверь, щетинясь темным мехом, дремало на холме, с которого прекрасный вид открывался на южную часть города, морскую бухту и горы на дальнем ее берегу.

Шоссе, идущее вдоль кладбища, было пустынно.

Аня подошла к скорлупке автобусной остановки, присела на лавочку, но тут же нервно вскочила. Закурила и отметила, что пальцы, держащие сигарету и зажигалку, заметно дрожат.

«Вот черт! – думала она, вспомнив вопрос, который задала себе недавно. – Или мама у меня была сумасшедшей, или реальность безумна? Похоже, все-таки реальность… того!»

Она курила, всматриваясь в темноту.

Кладбище, на котором давно уж никого не хоронили, густо заросло кустарником и деревьями; они поднимались над оградой черной аурой, оплотяневшим вздыбленным мраком.

По дорожке, ведущей от кладбищенского входа к остановке, кто-то шел.

Когда темная фигура приблизилась достаточно, чтобы рассмотреть ее очертания, Аня похолодела: то шел не человек, а какой-то антропоморфный зверь – огромный, выше двух метров, массивный, сгорбленный, ручищи почти до земли, как у обезьяны.

Фигура остановилась и замерла, не дойдя до Ани метров шесть-семь.

Аня оцепенела. Хотелось сорваться с места и сломя голову бежать прочь, через шоссе, к ближайшим домам – маленьким сонным домишкам со слепыми окнами. Но не было сил даже шевельнуться. Пепел осыпался с сигареты на блузку. Вместе с пеплом осыпались и остатки воли.

Огонек вспыхнул перед жуткой фигурой, осветив лицо. Фигура раскуривала сигарету. Огненный мотылек бросил свои отсветы, и в них Аня увидела безобразные черты: искривленную широченную пасть, черные провалы глаз с мерцающими в них искрами. Пальцы, сграбаставшие сигарету и зажигалку, показались какими-то кротовьими лапами с когтями – такими граблями только рыть туннели под землей.

Существо сделало пару затяжек и двинулось к Ане.

Та, парализованная страхом, бессильно ждала, когда чудовище протянет к ней свои лапы и возьмет ее – возьмет, как пешку на шахматной доске.

– Это ведь вы Анна Дугина? – Слова вылетели из фигуры облачком сигаретного дыма.

– Радугина, – механически поправила Аня.

– Ах да! Простите, это я маху дал, перепутал вас с этим… Короче, я Франц Леопольдович, вы со мной договаривались о встрече. Давайте-ка на лавочку сядем.

Он приобнял ее за плечи своей ручищей и повлек под навес остановки.

Аня, едва шевеля ногами, доковыляла кое-как и деревянно опустилась на доски.

Теперь, когда лунный свет ртутной пленкой налип ему на лицо, он уже не казался зверем, человекообразной обезьяной, но все равно отталкивал.

Костистый, бугрящийся мышцами, непомерно высокий и широкий, с изломанным боксерским носом, низким лбом и тяжелой челюстью, этот шмат человечины никак не мог быть психотерапевтом, не мог носить имя Франц Леопольдович, все это ошибка какая-то, – так думалось Ане, когда она с опаской рассматривала его.

Докурив, Франц Леопольдович привстал и аккуратно бросил окурок в урну. Произнес:

– По телефону у вас был голос человека с проблемой экзистенциального толка. А теперь и ваш взгляд говорит о том же. Только, судя по взгляду, проблема гораздо более мучительна. Мы с вами поступим так. Я проведу сеанс гипноза, прямо тут, на месте, и вы, под гипнозом, расскажете мне обо всем. Знаете, когда пациенты откровенничают с докторами, они постоянно что-то упускают, чего-то недоговаривают, неправильно формулируют, часто стыдятся высказать сокровенное, еще чаще просто не могут сказать то, что нужно, потому что самих себя не понимают. Зато под гипнозом каждый раскрывается, как цветок, и всякий лепесток можно рассмотреть, в любую темную щелочку меж лепестков заглянуть. Вы согласны на такой сеанс? Скажите: «Я согласна».

Последняя фраза, несмотря на вкрадчивый тон, прозвучала как приказ.

Аня хотела закричать: «Нет! Нет! Не согласна!», хотела вскочить, вырваться из-под власти обволакивающего голоса психотерапевта, но, к ужасу своему, произнесла:

– Я согласна.

Губы сами двигались, против воли, тело предало собственное сознание.

«Да я уже под гипнозом!» – бессильной мушкой забилась мысль.

– Вот и прекрасно, – отозвался Франц Леопольдович. – Наш разговор записывается на диктофон, и ваше согласие зафиксировано. Вы, надеюсь, не против записи?

– Нет-нет, что вы! – весело, восторженно воскликнула она, внутренне содрогаясь и корчась в паутине чужой воли.

– Тогда приступим. Глаза закройте, слушайте мой голос, он будет камнем, который утянет вас на дно. Вы падаете в черную дыру, где нет времени, нет материи, нет духа, лишь одно бесконечное, безликое, непостижимое, античеловеческое, антикосмическое Ничто.

И Аня почувствовала, как бытие размыкает свои губы вокруг нее, всасывает ее куда-то под ткань материального мира и она летит в черное небытие, разверзшееся под ней.

Что-то ползает по телу – жирные скользкие слизни, нет, руки, человеческие руки, они ощупывают ее, исследуют рельефы, все складочки, все впадинки на теле.

Она попыталась отбиться от этих рук, стряхнуть с себя, но не получилось, потому что, как поняла тут же, чужие руки ползали у нее под кожей.

Их много было, рук. Словно стая крыс, плотно облепившая добычу, набросились они на нее. Одна рука заползла под череп и шарила по ее мозгу, царапая ногтями нежную мозговую ткань. Аня кричала, но рука, забравшаяся в горло, ловила ее слова, и клочья крика приклеивались к чужим пальцам, трепеща рваными крылышками, будто мухи, пойманные липкой и бесстрастно-жадной лентой из целлюлозы, смазанной медом и канифолью.

Она очнулась, когда Франц Леопольдович отечески поглаживал ее ладонью по голове, приговаривая:

– Бедная, бедная моя девочка! Зачем же так ненавидеть себя? Твоя мать в тебя вложила прекрасную светлую идею. А ты хочешь ее исказить, обезобразить и уничтожить. Ты уж меня прости, но эту жажду саморазрушения оставить в тебе я не мог. Я вырезал ее, как раковую опухоль. Твоя участь и так страшна, зачем же отягощать ее добровольным саморазрушением? Нет, это слишком!

Под его сильной, теплой, отеческой ладонью Аня расплакалась. Уткнулась ему в грудь, сквозь которую слышала биение сердца, и по-детски дала волю слезам.

– Напрасно ты считаешь себя светом погасшей звезды, – продолжал он. – Если бы твоя мать полностью умерла, не только тело, но и сознание, и перестала бы помнить о тебе, то ты исчезла бы тотчас. Даже если б не умерла, но просто забыла тебя, скажем, из-за повреждения мозга, ты тоже исчезла бы. Но ты живешь. Сам факт твоего существования доказывает, что твоя мать до сих пор помнит о тебе. С той стороны смерти – но все-таки помнит. Правда, кое-что непонятно. Кое-что не вписывается в картину… Но я свяжусь с одним коллегой, моим другом,